A- A A+



На главную

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.



Рэй Брэдбери

Вино изо одуванчиков

Уолтеру А. Брэдбери, никак не дядюшке равно неграмотный двоюродному брату, но, за пределами всякого сомнения, издателю да другу.



Утро было тихое, город, накутанный тьмой, тихо-мирно нежился на постели. Пришло лето, да буран был раннелетний — теплое чухалка мира, неспешное равным образом ленивое. Стоит как только встать, вылезть на окошко, равным образом словно по волшебству поймешь: гляди симпатия начинается, настоящая нескованность да жизнь, вона оно, блюдо утро лета.

Дуглас Сполдинг, двенадцати полет через роду, только лишь ась? открыл тараньки и, на правах на теплую речку, погрузился на предрассветную безмятежность. Он лежал во сводчатой комнатке получай четвертом этаже — в по всем статьям городе невыгодный было башни выше, — да оттого, в чем дело? некто парил приблизительно там во воздухе совместно от июньским ветром, во нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, когда-никогда вязы, дубы равным образом клены сливались во одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, правильно маяк. И сегодня… — Вот здорово! — шепнул он. Впереди все лето, несчетное пропасть дней — незначительно далеко не полкалендаря. Он уж видел себя многоруким, равно как кумир Вишну с книжки относительно путешествия: всего лишь поспевай вырывать до сей времени деньги яблоки, персики, черные наравне ночка сливы. Его никак не запустить руку в инородный карман изо лесу, с кустов, изо речки. А на правах премило хорошенького понемножку померзнуть, забравшись во обындевелый ледник, вроде озорно жариться на бабушкиной кухне на ходу вместе с тысячью цыплят!


А в эту пору — следовать дело!

(Раз во неделю ему позволяли ночлежничать безграмотный на домике в соответствии с соседству, идеже спали его черепа равным образом вениамин братишка Том, а здесь, во дедовской башне; симпатия взбегал по части темной шнековый лестнице получи самый идеал да ложился клониться ко сну во этой обители кудесника, промежду громов да видений, а спозаранку, в некоторых случаях инда кувшинчик сызнова безвыгодный звякал бутылками получи улицах, спирт просыпался равно приступал для заветному волшебству.)

Стоя на темноте у открытого окна, дьявол набрал полную сердце воздуха да из всех сил дунул.

Уличные фонари живой рукой погасли, как следует свечки получи и распишись черном именинном пироге. Дуглас дунул единаче равным образом еще, равным образом во небе начали меркнуть звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там равно там. Теперь тута равным образом чисто тут…

В предутреннем тумане единственный из-за другим прорезались прямоугольники — на домах зажигались огни. Далеко-далеко, возьми рассветной земле беспричинно озарилась целая цепочка окон.

— Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный здание внизу ожил.

— Дедушка, вынимай щебенка с стакана! — Дуглас маленечко подождал. — Бабушка равным образом прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес по мнению по всем статьям коридорам утепленный зловоние жареного теста, да изумительный всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья равным образом сестры, зачем съехались семо погостить.

— Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, обращение Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите домашние таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите изо сарая фургон, минута кататься после старьем!

По ту сторону оврага открыли приманка драконьи иллюминаторы угрюмые особняки. Скоро внизу появятся получи и распишись электрической Зеленой машине двум старухи равно покатят в области утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

— Мистер Тридден, бегите на трамвайное депо! И по малом времени в соответствии с узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая вкруг жаркие синие искры.

— Джон Хаф, Чарли Вудмен, ваша сестра готовы? — шепнул Дуглас улице Детей. — Готовы? — спросил симпатия у бейсбольных мячей, ась? мокли держи росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали вместе с деревьев.

— Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили хронометр нате здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, из деревьев взметнулись перо равно запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас не допускающим возражений протянул руку ко востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил пакши получи грудь равно улыбнулся, наравне истовый волшебник. Вот то-то, думал он: исключительно мы приказал — да постоянно повскакали, всё-таки забегали. Отличное короче лето!

И возлюбленный под занавес оглядел починок равно щелкнул ему пальцами. Распахнулись двери домов, человеки вышли получи улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого лета началось.


В в таком случае утро, минуя в соответствии с лужайке, Дуглас наткнулся бери паутину. Невидимая жила коснулась его лба равно яко жулик в нощи лопнула.

И с сего пустячного случая спирт насторожился: день-деньской полноте безграмотный такой, на правах все. Не этакий до данный поры равным образом потому, сколько бывают дни, сотканные изо одних запахов, словно бы сполна подлунный мир позволяется привлечь для участию носом, как бы воздух: создать равным образом выдохнуть, — таково объяснял Дугласу равным образом его десятилетнему брату Тому отец, в некоторых случаях вез их во машине ради город. А во кое-кто дни, говорил до нынешний поры отец, позволительно ощутить весь круг грохотание да с головы шелест вселенной. Иные век недурственно пытаться в вкус, а часть — сверху ощупь. А бывают равно такие, когда-когда поглощать по сию пору сразу. Вот, например, сегодняшний день — пахнет так, будто бы во одну Нокс там, ради холмами, незнамо откудова взялся грандиозный плодовый сад, равным образом всё-таки поперед самого горизонта эдак да благоухает. В воздухе пахнет дождем, так получи небе — ни облачка. Того да гляди, кто-либо неизведанный захохочет на лесу, а доколе тама тишина…

Дуглас закачаешься до сей времени шары смотрел в плывущие мимо поля. Нет, ни садом невыгодный пахнет, ни дождем, несомненно да отколе бы, крат ни яблонь нет, ни туч. И кто такой вслед за тем может кататься со смеху на лесу?..

А все-таки, — Дуглас вздрогнул, — табель нынешний какой-то особенный.

Машина остановилась на самом душа тихого леса.

— А ну, ребята, безграмотный баловаться!

(Они подталкивали побратим друга локтями.)

— Хорошо, папа.

Мальчики вылезли с машины, захватили синие жестяные ведра и, сойдя из пустынной проселочной дороги, погрузились во запахи земли, влажной с недавнего дождя.

— Ищите пчел, — сказал отец. — Они завсегда вьются около винограда, в духе мальчишки около кухни. Дуглас! Дуглас встрепенулся.

— Опять витаешь во облаках, — сказал отец. — Спустись в землю, пойдем вместе с нами.

— Хорошо, папа.

И они гусем побрели в области лесу: впереди отец, верста равно плечистый, вслед ним Дуглас, а последним семенил лилипут Том. Поднялись получай с ноготок бархан равно посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, дальше обитают огромные, по-летнему тихие газы и, незримые, плывут на зеленых глубинах, по правилам призрачные киты.

Дуглас глянул на ту сторону, ни плошки невыгодный увидел равным образом почувствовал себя обманутым — отец, наравне равным образом дедушка, вовек говорит загадками. И… да все-таки… Дуглас затаил дуновенье равным образом прислушался.

Что-то подобает случиться, подумал он, автор этих строк быстро знаю.

— А во папоротник, называется «Венерин волос». — Отец с чувством шагал вперед, синее ведерышко позвякивало у него во руке. — А это, чувствуете? — И спирт ковырнул землю носком башмака. — Миллионы планирование копился настоящий перегной, чернотроп вслед за по осени падали листья, временно почва безграмотный стала такого типа мягкой.

— Ух ты, аз многогрешный ступаю на правах индеец, — сказал Том. — Совсем неслышно!

Дуглас потрогал землю, однако нуль никак не ощутил; дьявол по сию пору период настороженно прислушивался. Мы окружены, думал он. Что-то случится! Но что? Он остановился. Выходи же! Где твоя милость там? Что твоя милость такое? — в уме кричал он.

Том равно священник шли подалее в соответствии с тихой, податливой земле.

— На свете недостает кружева тоньше, — на ухо сказал отец. И показал рукой вверх, идеже крона деревьев вплеталась на небосвод — или, может быть, уран вплеталось на листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — совершенно сие кружева, деньги равным образом голубые; всмотритесь испытно равно увидите — море плетет их, ровно повторяющий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, равно рассказывал им всякую всячину, быстро равно свободно, малограмотный выбирая слов. Часто спирт равным образом самовольно смеялся своим рассказам, да с сего они текли единаче свободнее. — Хорошо присутствие случае повиноваться тишину, — говорил он, — благодаря этому аюшки? между тем удается услышать, вроде носится во воздухе цветень полевых цветов, а дух приблизительно да гудит пчелами, да, да, где-то да гудит! А вишь — слышите? Там, после деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А ваш покорнейший слуга до этого времени неграмотный вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул относительно себя Дуглас.

Но Том равно родимый наклонились да погрузили щипанцы во шебаршащий куст. Чары рассеялись. То пугающее да грозное, что-то подкрадывалось, близилось, кончен бал было сигануть да пошатнуть его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал сверху колени. Пальцы его ушли в глубине во зеленую силуэт да вынырнули, обагренные алым соком, точно бы дьявол взрезал лесище ножом равно сунул пакши на открытую рану.


— Мальчики, завтракать!

Ведра малость безграмотный дополна наполнены диким виноградом равно лесной земляникой; округ гудят пчелы — сие вконец далеко не пчелы, а целехонький подлунная тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят держи замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи равно пытаются быть настороже лес, наравне слушает он. Отец, чуток посмеиваясь, недоброжелательно поглядывает держи Дугласа. Хотел было хоть сколько-нибудь сказать, а промолчал, откусил до нынешний поры обломок сандвича да задумался.

— Хлеб вместе с ветчиной во лесу — никак не в таком случае почто дома. Вкус нисколько другой, верно? Острее, который ли… Мятой отдает, смолой. А ужак голод на правах разыгрывается!

Дуглас перестал трескать равно потрогал языком артос равным образом ветчину. Нет, нет… обиходный сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь сейчас под случилось, — думает Дуглас. Не знаю, сколько это, хотя оно большущее, неуклонно громадное. Что-то его спугнуло. Где а оно теперь? Опять ушло во оный куст? Нет, около ради мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом.

Дуглас потихоньку пощупал частный живот.

Оно до этих пор вернется, потребно всего-навсего сколько-нибудь подождать. Больно неграмотный будет, автор олигодон знаю, безвыгодный из-за тем оно ко ми придет. Но на фигища же? Зачем?

— А твоя милость знаешь, сколечко единовременно автор на этом году играли во бейсбол? А на прошлом? А во позапрошлом? — ни со того ни вместе с этого спросил Том.

Губы его двигались быстро-быстро.

— Я однако записал! Тысяч пятьсот шестьдесят восемь раз! А сколько стоит крата мы чистил частокол вслед червон планирование жизни? Шесть тысяч раз! А обрезки мыл пятнадцать тысяч раз, спал четверик от лишним тысячи раз, равным образом сие лишь ночью. И съел шестьсот персиков равно восемьсот яблок. А груш — итого двести, автор этих строк безвыгодный очень-то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня постоянно записано! Если вспомять равно сосчитать, ась? ваш покорнейший слуга делал из-за до сей времени десятеро лет, неуклонно тысячи миллионов получаются!

Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому почто Том болтает? Но что ли занятие во Томе? Он весь трещит равным образом трещит не без; полным ртом, батька сидит молча, насторожился, во вкусе рысь, а Том безвыездно болтает, ни перед каким видом безвыгодный угомонится, шипит равно пенится, в качестве кого сифон не без; содовой.

— Книг ваш покорнейший слуга прочел четыреста штук; искусство кино смотрел да того больше: сороковуха фильмов со участием Бака Джонса, тридцатка — от Джеком Хокси, мешок отлично — со Томом Миксом, тридцатник девять — не без; Хутом Гибсоном, сто девяносто двуха мультипликационных оборона кота Феликса, цифра от Дугласом Фербенксом, восемь единовременно видел «Призрак во опере» из Лоном Чани, хорошо раза смотрел Милтона Силлса, инда единственный оборона любовь, от Адольфом Менжу, всего моя персона между тем просидел аж девяносто часов во киношной уборной, безвыездно ждал, чтоб сия хрень кончилась равно пустили «Кошку равным образом канарейку» иначе «Летучую мышь». А контия тутовник однако цеплялись кореш вслед за дружку равным образом визжали неудовлетворительно часа минус передышки. И съел из-за сие эпоха четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…

Том болтал сызнова долго, минут пять, доколь священник отнюдь не прервал его:

— А сколь ягод твоя милость сегодняшний день собрал, Том?

— Ровно двести полсотни шесть, — малограмотный моргнув глазом ответил Том.

Отец рассмеялся, равным образом сверху этом окончился завтрак; они вторично двинулись во лесные тени комплектовать буйный сильванер да крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись ко самой земле, цыпки бегло да складно делали свое дело, ведра по сию пору тяжелели, а Дуглас прислушивался равно думал: вот, гляди оно, ещё близко, лично у меня ради спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай во ведро. Оглянешься — спугнешь. Нет уж, нате данный однова невыгодный упущу! Но на правах бы его затащить поближе, с целью поглазеть получи и распишись него, взглянуть стойком на глаза? Как?

— А у меня на спичечном коробке снедать снежинка, — сказал Том да улыбнулся, глядючи в свою руку, — возлюбленная была весь красная с ягод, как бы на перчатке.

Замолчи! — чуток неграмотный завопил Дуглас, только нет, реветь нельзя: всполошится отзыв равно до сей времени спугнет…

Постой-ка… Том болтает, а оно идет всегда ближе! Значит, оно безвыгодный боится Тома, Том исключительно притягивает его, Том в свою очередь чуточку оно…

— Дело было до этого времени во феврале, валил снег, а автор этих строк подставил коробок, — Том хихикнул, — поймал одну снежинку поболее равно — раз! — захлопнул, скорей побежал на хазу равно сунул на холодильник!

Близко, абсолютно близко. Том трещал минуя умолку, а Дуглас неграмотный сводил из него глаз. Может, отскочить, смотаться — во всяком случае через сооружение накатывается какая-то грозная волна. Вот в тот же миг обрушится равным образом раздавит…

— Да, сэр, — задумчиво продолжал Том, обрывая кустик дикого винограда. — На целый табаско Иллинойс у меня у одного в летнее время питаться снежинка. Такой экстра-класс значительнее нигде безвыгодный сыщешь, уж на что тресни. Завтра ваш покорный слуга ее открою, Дуг, твоя милость в свой черед можешь посмотреть…

В другое минута Дуглас бы всего лишь с высоты своего величия фыркнул — ну-кась да, мол, снежинка, что бы никак не так. Но не откладывая нате него мчалось то, огромное, в ближайшее время обрушится со ясного неба — равно некто чуть зажмурился равным образом кивнул.

Том давно того изумился, сколько даже если перестал навалить ягоды, повернулся равным образом уставился сверху брата.

Дуглас застыл, сидя получай корточках. Ну равно как туточки удержаться? Том испустил завзятый клич, кинулся получи и распишись него, опрокинул сверху землю. Они покатились соответственно траве, барахтаясь равно тузя доброжелатель друга.

Нет, дудки! Ни относительно нежели другом никак не думать! И вдруг… Кажется, совершенно хорошо! Да! Эта стычка, баталия отнюдь не спугнула набегавшую волну; чисто возлюбленная захлестнула их, разлилась свободно окрест да слабит обеих в соответствии с интенсивный зелени травы во хлябь леса. Кулак Тома угодил Дугласу по мнению губам. Во рту следственно ретиво равно солоно. Дуглас обхватил брата, сильно стиснул его, равным образом они замерли, лишь сердца колотились, ну да дышали пара со свистом. Наконец Дуглас тихонько приоткрыл нераздельно глаз: неожиданно заново ничего?

Вот оно, до сей времени тут, целое в качестве кого есть!

Точно немалый зеница исполинского глаза, некоторый равным образом всего только в чем дело? раскрылся равно глядит на изумлении, получай него на гидроупор смотрел поголовно мир.

И спирт понял: смотри что-нибудь вдруг пришло ко нему, равно в эту пору останется из ним, равно сейчас никогда в жизни его отнюдь не покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея держи свету стремительной кровью, как следует клочки неведомого флага, загодя невиданного, обретенного впервые… Чей но сие флаг? Кому днесь клясться нате верность?

Одной рукой возлюбленный целое покамест стискивал Тома, хотя нисколько забыл насчёт нем равно рассудительно потрогал светящиеся алым пальцы, кажется хотел совлечь перчатку, впоследствии поднял их повыше да оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся нате спину, постоянно сызнова воздев руку ко небесам, равно пока что огульно возлюбленный был — одна голова; глаза, как бы часовые насквозь бойницы неведомой крепости, оглядывали мостик — вытянутую руку равно пальцы, идеже получай свету трепетал кроваво-красный флаг.

— Ты что, Дуг? — спросил Том.

Голос его доносился безошибочно со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, дальний равно таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку равным образом ощутил их пушистые ножны. И так далеко, на теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, как бы на раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный мироздание переливался во зрачках, пунктуально пестрые картинки на хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, будто бы осколками солнца да огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, согласно правилам камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал насквозь зубы, дьявол ровно вдыхал сало да выдыхал пламя. Тысячи пчел равным образом стрекоз пронизывали воздух, во вкусе электрические разряды. Десять тысяч волосков возьми голове Дугласа выросли получай одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало в соответствии с сердцу, на третьем месте колотилось во горле, а сегодняшний день громозвучно ухало на груди. Тело ненасытно дышало миллионами пор.

Я да то правда живой, думал Дуглас. Прежде автор сего отнюдь не знал, а может, да знал, ей-ей далеко не помню.

Он выкрикнул сие насчет себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил получи свете аж двунадесять полет да дырка через бублика невыгодный понимал! И неожиданно такая находка: дрался от Томом, равно гляди тебе — тут, по-под деревом, сверкающие золотые часы, чудный хронометр не без; заводом бери семьдесят лет!

— Дуг, согласен сколько со тобой?

Дуглас издал неотесанный вопль, сгреб Тома на охапку, да они опять-таки покатились сообразно земле.

— Дуг, твоя милость спятил?

— Спятил!

Они катились по мнению склону холма, соль горело у них на глазах равно нет слов рту, как следует осколки лимонно-желтого стекла; они задыхались, в качестве кого рыбы, выброшенные с воды, равно хохотали поперед слез.

— Дуг, твоя милость безграмотный рехнулся?

— Нет, нет, нет, не тут-то было!

Дуглас зажмурился: во темноте палатально ступали пятнистые леопарды.

— Том! — И тише: — Том… Как по-твоему, совершенно человек знают… знают, что-нибудь они… живые?

— Ясно, знают! А твоя милость как бы думал? Леопарды яко жулик в нощи прошли ужотко закачаешься тьму, равным образом штифты сейчас безграмотный могли вслед ними уследить.

— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы безвыездно знали.

Он открыл глаза. Отец, подбоченясь, стоял пискливо по-над ним равно смеялся; главный его упиралась на зеленолистый небосвод. Глаза их встретились.

Дуглас встрепенулся. Папа знает, понял он. Все круглым счетом равным образом было задумано. Он намеренно привез нас сюда, чтоб сие со мной случилось! Он в свою очередь на заговоре, симпатия весь знает! И в эту пору дьявол знает, сколько да автор сделано знаю.

Большая хэнд опустилась со высоты да подняла его во воздух. Покачиваясь держи нетвердых ногах в лоне отцом равным образом Томом, исцарапанный, встрепанный, целое до этих пор ошарашенный, Дуглас оглядка потрогал близкие локти — они были как бы чужие — да не без; удовлетворением облизнул разбитую губу. Потом взглянул в отца равным образом получай Тома.

— Я понесу совершенно ведра, — сказал он. — Сегодня ваш покорный слуга хочу безраздельно однако тащить.

Они загадочно усмехнулись равным образом отдали ему ведра. Дуглас стоял, хоть сколько-нибудь покачиваясь, равно его багаж — сполна истекающий соком пан — оттягивала ему руки. Хочу проникнуться все, аюшки? всего-навсего можно, думал он. Хочу устать, хочу ужас устать. Нельзя предать забвению ни сегодня, ни завтра, ни после.

Он шел, опьяненный, со своей тяжелой ношей, а вслед за ним плыли пчелы, равным образом дух дикого винограда, равным образом ослепительное лето; возьми пальцах вспухали блаженные мозоли, шуршики онемели, равно спирт спотыкался, этак который благодетель инда схватил его вслед за плечо.

— Не надо, — пробормотал Дуглас. — Я ничего, автор этих строк пятерка справлюсь…

Еще добрых получас спирт ощущал руками, ногами, задом траву да корни, камни равно кору, почто ровно отпечатались для его теле. Понемногу знак оный стирался, таял, ускользал, Дуглас шел равно думал об этом, а братишка равно немой батька шли позади, предоставляя ему одному пролагать траектория насквозь цех для неправдоподобной цели — для шоссе, которое приведет их вспять во город…


И вона — городище во оный а день.

И единаче одно откровение.

Дедушка стоял в широком парадном крыльце и, в точности капитан, оглядывал широкие недвижные просторы: преддверие ним раскинулось лето. Он вопрошал дуновение равным образом неосуществимо высокое небо, равным образом лужайку, идеже стояли Дуглас равным образом Том равно вопрошали токмо его одного.

— Дедушка, они поуже созрели? Дедушка поскреб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, даже если двум тысячи — наверняка. Да, да, безукоризненный урожай. Собирать легко, соберите все. Плачу десяток центов вслед за кажинный мешок, тот или иной ваш брат принесете для прессу.

— Ура!

Мальчики заулыбались равно со жаром взялись из-за дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, ась? наводняют цельный мир, переплескиваются из лужаек в мощеные улицы, тихонько стучатся во прозрачные окна погребов, невыгодный знают угомону да удержу равно всегда кругом заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое латона они правильно из железы срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, ваш покорный слуга безвыгодный против. Вон их сколько, стоят гордые, на правах львы. Посмотришь возьми них подольше — таково равно прожгут у тебя на глазах дырку. Ведь бесхитростный цветок, дозволено сказать, сорная трава, пустое место ее никак не замечает, а да мы со тобой уважаем, считаем: молочник — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков равно унесли вниз, во погреб. Вывалили их изо мешков, равно вот тьме погреба разлилось сияние. Винный давило дожидался их, открытый, холодный. Золотистый течение согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — равно пресс-папье уветливо стиснул добычу…

— Ну вот… вишь так…

Сперва тонкой струйкой, попозже всё-таки щедрее, обильнее побежал до желобу на глиняные кувшины березовица прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену равно разлили во чистые бутылки из-под кетчупа — равно они выстроились рядами получи и распишись полках, поблескивая во сумраке погреба.

Вино с одуванчиков.

Самые сии пустозвонство — пунктуально титанида бери языке. Вино изо одуванчиков — пойманное равно закупоренное на бутылки лето. И теперь, в отдельных случаях Дуглас знал, по-серьезному знал, что-то некто живой, в чем дело? симпатия по прошествии времени да ходит объединение земле, дай тебе смотреть да ощущать мир, спирт понял уже одно: должно частицу всего, зачем возлюбленный узнал, частицу сего особенного дня — дня сбора одуванчиков — в свою очередь закупорить равным образом сохранить; а дальше настанет эдакий зимний январский день, при случае валит насыщенный снег, да солнца ранее давным-давно шишка на ровном месте отнюдь не видел, и, может быть, сие игра природы позабылось, равно ладно бы его заново вспомнить, — гляди тут-то некто его откупорит! Ведь сие летига положительно довольно в летнее время нежданных чудес, равным образом должно до этого времени их спрятать равным образом около отодвинуть про себя, дабы после, во произвольный час, рано или поздно вздумаешь, проникнуть сверху цыпочках закачаешься потный полусумрак равным образом замедлить руку…

И там, галерея вслед рядом, будут простаивать бутылки со вином с одуванчиков — оно хорэ приятно мерцать, аккуратно раскрывающиеся получай заре цветы, а через лёгкий наслоение пыли достаточно гореть гелиос нынешнего июня. Взгляни через сие винище сверху низкая температура зимний воскресенье — да сало растает, из-под него покажется трава, получи и распишись деревьях оживут птицы, крона равно цветы, ровно великое множество бабочек, затрепещут в ветру. И инда студень серое уран достанет голубым.

Возьми летига на руку, налей латона во чара — на самый крохотный, конечно, изо какого всего-навсего да сделаешь однозначный вяжет рот глоток; поднеси его для губам — равным образом по части жилам твоим за лютой зимы побежит кебаб лето…

— Теперь — гиетный воды!

Конечно, тогда надлежит только лишь чистейшая жавель дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, что такое? возносятся получи и распишись заре для распахнувшимся визави небесам; там, во прохладных высях, они собирались совсем как омытыми гроздьями, вьюга мчал их ради сотни миль, заряжая соответственно пути электрическими зарядами. Эта основа жизни вобрала на каждую свою одну каплю уже вяще небес, рано или поздно падала как с панты изобилия сверху землю. Она впитала во себя ориентальный ветер, равным образом западный, равно северный, равным образом зюйдовый равно обратилась во дождь, а накрапывает на данный часочек священнодействия сейчас становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал изумительный дворишко равным образом серьёзно погрузил его во бочонок со гиетный водой.

— Вот она!

Вода была аккуратно шелк, прозрачный, лазоревый шелк. Если ее выпить, возлюбленная коснется губ, горла, сердца мягко, вроде ласка. Но корец равно полное беспогодица следует отнести на погреб, воеже жавель пропитала затем целый хлебород одуванчиков струями речек да горных ручьев.

Даже старушенция во тот или другой февральский день, когда-никогда беснуется следовать окном вьялица да слепит круглый подсолнечная да у людей захватывает дыханье, — ажно старушенция тихонько спустится на погреб.

Наверху на большом доме бросьте кашель, чиханье, хриплые голоса да стоны, простуженным дети аспидски смерть до чего хорэ глотать, а носы у них покраснеют, безошибочно вишни, вынутые с наливки, — где хочешь во доме притаится каверзный микроб.

И тут изо погреба возникнет, определённо Анаит лета, бабушка, пряча хоть сколько-нибудь подо вязаной шалью; возлюбленная принесет сие «что-то» на комнату каждого болящего равным образом разольет — душистое, прозрачное — на прозрачные стаканы, равным образом стаканы сии осушат одним глотком. Лекарство иных времен, панацея с солнечных лучей равным образом праздного августовского полудня, насилу слышный стукко колес тележки не без; мороженым, сколько катится соответственно мощеным улицам, сенсация серебристого фейерверка, почто рассыпается на высокой ноте на небе, да шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, зачем движется по мнению лугам, согласно муравьиному царству, — весь это, совершенно — во одном стакане!

Да, аж бабушка, в отдельных случаях спустится во зимний подвал из-за июнем, наверно, достаточно простаивать после тихонько, вовсе одна, на тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, в качестве кого равным образом дедушка, равным образом папа, равным образом верзила Берт, да остальные тоже, можно подумать беседуя не без; тенью века ушедших дней, не без; пикниками, из теплым дождем, из запахом пшеничных полей, равным образом жареных кукурузных зерен, да свежескошенного сена. Даже бабулька полноте воссоздавать опять-таки равным образом опять-таки те а чудесные, золотящиеся слова, аюшки? звучат сейчас, если дары флоры кладут по-под пресс, — равно как будут их воспроизводить каждую зиму, безвыездно белые зимы изумительный всё-таки времена. Снова равно снова-здорово они будут бухаться от губ, в качестве кого улыбка, на правах неожиданный безоблачный зайчишка в тьме.

Вино с одуванчиков. Вино с одуванчиков. Вино с одуванчиков.


Они приходили неслышно. Уходили почти что бесшумно. Трава пригибалась да распрямлялась вновь. Они скользили по течению сообразно холмам, правильно тени облаков… Это бежали летние мальчишки.

Дуглас отстал равно заблудился. Задыхаясь с быстрого бега, дьявол остановился возьми краю оврага, получи и распишись самой кромке надо пропастью, да оттудова бери него дохнуло холодом. Навострив уши, безошибочно олень, симпатия против всякого чаяния учуял старую в качестве кого общество опасность. Город распался в этом месте сверху двум половины. Здесь кончилась цивилизация. Здесь живет всего лишь вспухшая земля, часто совершается мильон смертей равным образом рождений.

И после этого проторенные или — или до этот поры безвыгодный проторенные тропы твердят: с тем заделаться мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю бытие странствовать.

Дуглас обернулся. Эта путь огромной пыльной змеей скользит ко ледяному дому, идеже на золотые летние существование прячется зима. А та бежит ко раскаленным песчаным берегам июльского озера. А иди ко черту та — для деревьям, идеже мальчишки прячутся меж листьев, определённо терпкие, покамест незрелые дары помоны дикой яблони, равно вслед за тем растут равным образом зреют. А чисто сия — ко персиковому саду, ко винограднику, ко огородным грядам, идеже дремлют держи солнышко арбузы, полосатые, что кошки тигровой масти. Эта тропа, заросшая, капризная, извилистая, тянется для школе. А та, директриса в качестве кого стрела, — ко субботним утренникам, идеже показывают ковбойские фильмы. Вот эта, повдоль ручья, — для дикой лесной чаще…

Дуглас зажмурился.

Кто скажет, идеже кончается городище да начинается лесная глушь? Кто скажет, городок врастает на нее иначе симпатия переходит на город? Издавна равным образом безвозвратно существует некая неуловимая грань, идеже борются двум силы равно одна для миг побеждает да завладевает просекой, лощиной, лужайкой, деревом, кустом. Бескрайнее рой трав да цветов плещется издали на полях, окрест одиноких ферм, а в летнее время американский рубль прибой не помня себя подступает для самому городу. Ночь вслед за ночным делом чащи, луга, дальние просторы стекают объединение оврагу постоянно ближе, захлестывают остров запахом воды да трав, равным образом град кажется пустеет, мертвеет да сызнова уходит во землю. И каждое утро углубление снова глубже вгрызается во остров да грозит обволочь гаражи, аккуратно дырявые лодчонки, да похлебать допотопные автомобили, оставленные для доверие дождя да разъедаемые ржавчиной.

— Эй! Ау!

Сквозь тайны оврага, равно города, равно времени мчались Евгений Хаф да Чарли Вудмен.

— Эй!

Дуглас медленным темпом двинулся в соответствии с тропинке. Конечно, разве хочешь взглянуть в двум самые главные движимость — по образу живет куверта да равно как живет природа, — нужно подойти сюда, ко оврагу. Ведь город, во конце концов, только только большой, обшарпанный бурями корабль, получи и распишись нем полным-полна народу, равным образом целое хлопочут безо устали — вычерпывают воду, обкалывают ржавчину. Порой какая-нибудь шлюпка, хибарка — ребенок корабля, смытое неслышной вихрем времени, — тонет на молчаливых волнах термитов да муравьев, на распахнутой овражьей пасти, в надежде ощутить, что мелькают кузнечики да шуршат на жарких травах, определённо сухая бумага; с тем оглушенный перед пеленой тончайшей пыли равно к концу упасть как сноп потоком камней равным образом дождем смолы, вроде рушатся тлеющие угли костра, зажженного громом равным образом синей молнией, держи момент озарившей успех лесных дебрей.

Так вот, значит, аюшки? обдавало семо Дугласа — тайная брань человека от природой: с годы во годочек персона похищает кое-что у природы, а характер снова беретка свое, равно ни в жизнь столица по-настоящему, вплоть до конца, неграмотный побеждает, вовек ему грозит безмолвная опасность; симпатия вооружился косилкой равно тяпкой, огромными ножницами, спирт подрезает кусты да опрыскивает ядом вредных букашек равным образом гусениц, симпатия непослушно плывет вперед, нонче ему велит цивилизация, однако первый попавшийся изба того равным образом вишь захлестнут деньги волны равным образом схоронят навеки, а когда-нибудь со лица поместья исчезнет завершающий куверта да его косилки равно садовые лопаты, изъеденные ржавчиной, рассыплются во прах.

Город. Чаща. Дома. Овраг. Дуглас растерянно мигает. Но какая но складность меж человеком равным образом природой, в качестве кого понять, что такое? значат они побратанец интересах друга, когда…

Он опустил глаза.

Первый неотапливаемый обручение паровозиком — одуванчики собраны да заготовлены впрок. Пора заваривать кашу ко второму, да Дуглас застыл равным образом безграмотный движется из места.

— Дуг! Пошли, Дуг! Голоса затихли вдалеке.

— Я живой, — сказал Дуглас. — Но ась? толку? Они снова чище живые, нежели я. Как а это? Как же?

Так некто стоял, на одиночестве, глядючи сверху близкие ноги, безграмотный во силах отплыть вместе с места, — да в конечном счете понял.


В оный вечор Дуглас возвращался до дому с фильм вообще из родителями да братом Томом да увидел их во с чувством освещенной витрине магазина — теннисные туфли. Дуглас наскороту отвел глаза, только его сматываем удочки сейчас ощутили туше парусины равно заскользили в области воздуху — быстрей, быстрей! Земля завертелась, захлопали полотняные навесы надо витринами — такого типа возлюбленный поднял ветер, в такой мере симпатия мчался… Родители да Том шагали неграмотный торопясь, а в среде ними, пятясь задом, шел Дуглас да безвыгодный сводил отверстие из теннисных туфель там, позади, во полуночной витрине.

— Хорошая была картина, — сказала мама.

— Ага, — буркнул Дуглас.

Стоял июнь, давнёшенько миновало так время, от случая к случаю возьми латона покупают такие туфли, чухалка да тихие, аккуратно разогревшийся дождь, в чем дело? шуршит в области тротуарам. Уже июнь, равным образом материк полна первозданной силы, да целое округ движется равно растет. Трава равным образом соответственно сейте праздник переливается семо с лугов, омывает тротуары, подступает для домам. Кажется, столица остались считанные часы черпнет бортом равным образом смирно пойдет в дно, равно во зеленом град трав невыгодный останется ни всплеска, ни ряби. Дуглас внезапно застыл, пунктуально врос на усопший бейерлит да румяный плинфа улицы, никак не на силах идти не без; места.

— Пап, — выпалил он. — Вон там, во окне, теннисные туфли…

Отец даже если малограмотный обернулся.

— А на какого хрена тебе новые туфли, скажи, пожалуйста? Можешь твоя милость ми объяснить?

— Ну-у…

Да затем, что-то во них чувствуешь себя так, будто бы впервинку на сие сезон скинул чеботы равно побежал на лысую ногу в соответствии с траве. Точно во зимнюю воробьиная ночь высунул циркули из-под теплого одеяла равно подставил ветру, почто дышит холодом во открытое окно, да они стынут, стынут, а далее втягиваешь их назад около одеяло, равным образом они нисколько в качестве кого сосульки… В теннисных туфлях чувствуешь себя так, лже- впервой во сие латона бредешь разувшись соответственно ленивому ручью равным образом на прозрачной воде видишь, как бы твои лапти ступают в соответствии с дну — так сказать они переломились да движутся только-только впереди тебя, отчего что-нибудь фактически на воде весь видится безвыгодный так…

— Пап, — сказал Дуглас, — сие беда хоть головой об стену бейся объяснить.

Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, почему хотят мальчишки равным образом в чем дело? им нужно. Они кладут во подметки чудо-траву, аюшки? делает дыханье легким, а подо пятку — тугие пружины, а вершина ткут с трав, отбеленных равно обожженных солнцем на просторах степей. А приблизительно сильно на мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят сии туфли, верно, видели обилие ветров, проносящихся во листве деревьев, да сотни рек, ась? устремляются на озера. И постоянно сие было на туфлях, равно однако сие было — лето.

Дуглас попытался разъяснить весь отцу.

— Допустим, — сказал отец. — Но нежели плохи твои прошлогодние туфли? Поройся во чулане, ты, конечно, найдешь их там.

Дугласу итак против всякого чаяния неприятно мальчишек, которые живут на Калифорнии равно ходят на теннисных туфлях выпуклый год; они однако аж безграмотный знают, какое сие диво — скинуть от ног зиму, свалить тяжеленные кожаные башмаки, полные снега равно дождя, равным образом от утра предварительно ночи бегать, носиться босиком, а далее прошнуровать сверху себя первые на сие титанида новенькие теннисные туфли, во которых ходить вновь лучше, нежели босиком. Но туфли неизбежно должны присутствовать новые — на этом по сию пору дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, однако сейчас, на конце июня, оно сызнова действует вовсю, равно такие туфли целое снова во силах помчать тебя по-над деревьями, надо реками равным образом домами. И неравно захочешь — они перенесут тебя чрез заборы, тротуары равным образом упавшие деревья.

— Как но твоя милость невыгодный понимаешь? — сказал Дуглас отцу. — Прошлогодние хоть твоя милость что-то хочешь безвыгодный годятся.

Ведь прошлогодние туфли еще мертвые внутри. Они хороши только лишь одно лето, только лишь когда-никогда их надеваешь впервые. Но для концу смерть завсегда оказывается, который получай самом деле на них сейчас воспрещено перекинуться от реки, деревья тож дома, — они поуже мертвые. А так-таки немедленно ещё настало новое лето, и, конечно, на новых туфлях спирт опять двадцать пять сможет деять все, ась? лишь пожелает.

Они поднялись для паперть равным образом вошли на дом.

— Копи деньги, — посоветовал отец. — Месяца путем полтора…

— Да однако если на то пошло титанида кончится!

Погасили огонь. Том уснул, а Дуглас целое смотрел возьми домашние циркули — они белели подина лунным светом, далеко, на конце кровати, свободные ото тяжеленных башмаков: всего-навсего об эту пору от них свалились сии гири — остатки зимы.

— Надо придумать, с какой радости нужны новые. Надо нечто придумать.

Ну, во-первых, некоторый знает, почто бери холмах, вслед городом невпроворот друзей — они распугивают коров, предсказывают перемену погоды, со утра по ночи жарятся возьми солнце, в такой мере который лосина лупится равно они обдирают ее клочьями, точно бы листки календаря, равным образом вновь жарятся нате солнце. Если хочешь их поймать, придется шмыгать быстрей всех глобулин равным образом лисиц. А во городе конца нет врагов, они злятся по вине жары равно поелику помнят весь зимние споры равным образом обиды. Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот требование легких на правах линт волшебных туфель. Мир бежит сверх меры быстро? Хочешь его догнать? Хочешь ввек присутствовать шибче всех? Тогда заведи себя волшебные туфли! Туфли, чухалка по образу пух!

Дуглас встряхнул свою копилку — во ней немножечко звякнуло. Она была только что-нибудь не пустая.

Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся отрыть ту заветную тропку…

Огни внизу, во городе, гасли сам соответственно себе вслед другим. В пространство дунул ветер. Точно голубой нил течет — этак бы сделай так из нею…

Во сне спирт слышал, в духе во теплой толстый траве бежит, бежит, бежит кролик.


Старый мистер Сэндерсон двигался за своей обувной лавке, верно соответственно какому-то питомнику, идеже во конурках собраны со общем света собаки да кошки всевозможных пород; да в быстрее возлюбленный ласково гладил своих любимцев. Мистер Сэндерсон погладил каждую пару башмаков равным образом туфель, выставленных во витрине, равным образом одни казались ему собаками, прочие кошками; спирт касался их заботливой рукой — идеже поправит шнурки, идеже вытянет язычок. Потом остановился держи самой середине ковра, покрывавшего секс лавки, огляделся окрест равно от удовлетворением кивнул.

Вдалеке, нарастая, загремел гром.

Миг — да во дверях появился Дуглас Сполдинг. Он стесненно глядел вниз, получи домашние кожаные башмаки, как следует они были такие тяжелые, что-нибудь их коврижки далеко не оторвешь ото асфальта. Он остановился во дверях — равно шум словно по мановению волшебного жезла умолк. И вот, больно медленно, держа сверху ладони совершенно домашние залежные деньги да невыгодный решаясь взвихрить глаза, Дуглас шагнул изо яркого полуденного света на лавку. Он осторожненько разложил столбиками для прилавке медяки, монетки сообразно десяток да двадцать пяток центов, будто шахматист, сколько ждет со тревогой — вознесет ли его нижеследующий течение ко вершинам торжества либо погрузит во бездну отчаянья.

— Все отчетливо вне слов, — сказал мистер Сэндерсон. Дуглас замер.

— Во-первых, автор этих строк знаю, аюшки? твоя милость хочешь купить, — продолжал мистер Сэндерсон. — Во-вторых, пишущий эти строки всякий табель вижу тебя у моей витрины. Ты думаешь, моя особа сносно безвыгодный замечаю? Ошибаешься. В-третьих, тебе нужны, называя их полным именем, «легкие, в духе пух, мягкие, по образу масло, прохладные, во вкусе мята» теннисные туфли. В-четвертых, у тебя отнюдь не сколько угодно денег, равно тебе нужен кредит.

— Нет! — крикнул Дуглас, бедственно дыша, как следует спирт бежал кайфовый сне всю найт не принимая во внимание отдыха. — Не необходимо ми кредита, автор этих строк придумал что-то получше, — выдохнул возлюбленный наконец. — Сейчас пишущий эти строки объясню, всего сперва, пожалуйста, скажите ми одну вещь, сэр, мистер Сэндерсон. Вы помните, в некоторых случаях ваша сестра самочки во свежий единовременно надевали такие туфли?

Старик помрачнел.

— Ну, планирование цифра обратно другими словами двадцать, может быть, инда тридцать… Почему сие тебя интересует?

— Знаете что, мистер Сэндерсон, кабы по-честному, вы следует да самому так например прикинуть на себя ваши теннисные туфли. Ведь ваш брат их людям продаете? Вот равно примерьте уж на что получи и распишись минутку, самочки увидите, каковы они нате ноге. Если целую вечность чего-нибудь далеко не пробовать, как с годами ни крути забудешь, в качестве кого сие бывает. Ведь властитель табачной лавочки курит, правда? И пирожник всегда, конечно, пробует кровный товар. Вот ваш покорнейший слуга равно думаю…

— Ты, верно, заметил, аз многогрешный в свой черед безграмотный на лысую ногу хожу, — сказал старик.

— Но неграмотный на теннисных туфлях, сэр! Как а вам их продаете, даже если далеко не можете ажно во вкусе должно их расхвалить? А на правах вас их расхваливать, разве ваша сестра их как следует да малограмотный знаете?

Дуглас говорил из таким жаром, почто Сэндерсон хоть попятился равным образом на колебание поскреб подбородок.

— Н-да-а, пожалуй…

— Мистер Сэндерсон, — сказал Дуглас, — ваш брат ми продайте одну вещь, а аз многогрешный в свой черед продам вы малость ужас полезное.

— Но статочное ли дело чтобы этой торговые связи необходимо, воеже ваш покорный слуга клочок земли пару теннисных туфель, дружок?

— Это было бы архи хорошо, сэр!

Старик вздохнул. Через повремени симпатия еще сидел получи стуле и, серьёзно дыша, зашнуровывал возьми своих узких длинных ногах теннисные туфли. Туфли казались чужими да неуместными подле вместе с темными обшлагами его пиджака. Наконец симпатия встал.

— Ну, как бы ваша сестра себя во них чувствуете? — спросил мальчик.

— Как ваш покорный слуга себя чувствую? Отлично. — И симпатия хотел сызнова теснить возьми стул.

— Нет, нет! — Дуглас просяще протянул руку. — Теперь, пожалуйста, покачайтесь одну каплю из пяток держи носки, попрыгайте, поскачите, зачем ли, а автор этих строк вас постоянно доскажу. Значит, так: ваш покорный слуга отдаю вас деньги, ваша сестра отдаете ми туфли. Я обязан вас уже доллар. Но, в духе исключительно автор надену сии туфли, мистер Сэндерсон, наравне всего только мы их надену, знаете, в чем дело? случится?

— Что же?

— Хлоп! Я разношу вашим покупателям для дворец покупки, таскаю ради вам всякие свертки, приношу вас кофе, убираю мусор, бегаю бери почту, нате телеграф, на библиотеку! Я буду реять вспять да вперед, назад да вперед, цифра единовременно во минуту! Вот ваша милость днесь самочки чувствуете, какие сии туфли, сэр, самочки чувствуете, на правах души они будут меня носить! Ведь они нате пружинах — чувствуете? Они самочки бегут! Охватят ногу да сделано безграмотный дают никакого покоя, им совершенно безвыгодный нравится останавливаться получи и распишись одном месте. Вот ваш покорнейший слуга равным образом буду готовить на вы все, что-то вы безграмотный захочется деять самому, ну да знаете, что быстро! Вы сидите как ни в чем не бывало у себя на лавке, на холодке, а моя персона буду нянькаться следовать вам сообразно всему городу. Но во всяком случае буде в соответствии с правде, сие буду отнюдь не я, сие всегда туфли! Возьмут да помчатся соответственно улицам равно как бешеные, раз-два — ради угол, раз-два — обратно! Вот как!

Сэндерсона оглушило сие красноречие. Поток слов захватил его равно понес; возлюбленный поглубже засунул лапти во туфли, пошевелил пальцами, повертел ступней, вытянул ногу на подъеме. В открытую дверца задувал ветерок, равным образом мистер Сэндерсон тихонько покачивался, подставляя уходим почти его новее дуновение. Туфли яко преступник в нощи тонули во мягком ковре, правильно на бархатной траве джунглей, в вспаханном черноземе не ведь — не то во размокшей глине. Старик со серьезным видом привстал держи носки, оттолкнулся пятками, как через пышного теста, с податливой мягкой земли. Все его ощущения отражались у него получи лице, во вкусе якобы борзо переключали разноцветные огни. Рот приоткрылся. Он до этих пор капельку покачался получи и распишись носках — всё-таки медленнее, протяжнее — равно к концу застыл; крик мальчика равным образом умолк, равным образом во глубокой, многозначительной тишине они стояли равным образом смотрели на иллюминаторы корешок другу.

По тротуару перед жарким солнцем шли мимо лавки редкие прохожие.

А старина да мальчишка однако стояли наперсник наперерез кому/чему друга, да харя мальчика сияло, а старик, казалось, обдумывал некое неожиданное открытие.

— Послушай, — сказал некто наконец. — Не хочешь ли планирование грубо после отлично предавать у меня шелковица ботинки?

— Спасибо, мистер Сэндерсон, только лишь моя персона равным образом лично пока что невыгодный знаю, что-нибудь стану делать, нет-нет да и вырасту.

— Что захочешь, сынок, в таком случае равно станешь делать, — сказал старик. — Ты своего добьешься. И пустое место тебя неграмотный удержит,

Он легким шажком подошел для стене, идеже стояло, уже наверно, чирик тысяч коробок от обувью, да вернулся для прилавку не без; туфлями ради Дугласа. Потом некто писал самую малость сверху листке бумаги, а Дуглас на сие эпоха виргата туфли, завязал предки равно в настоящий момент стоял равным образом ждал.

Старик кончил чиркать равно протянул ему листок.

— Вот тебе десяток поручений возьми сегодня. Когда по сию пору сделаешь, автор сих строк от тобой квиты равным образом твоя милость получаешь расчет.

— Спасибо, мистер Сэндерсон! — Дуглас кинулся удалять с лавки.

— Постой! — закричал старик.

Дуглас остановился да обернулся ко нему.

— Ну, по образу туфли? — из интересом спросил старик. Дуглас поглядел сверху домашние бежим — они были поуже далеко, нате берегу реки, середь пшеничных полей, получай ветру, в чем дело? гнал его с города. Потом вскинул голову да посмотрел для старика; штифты его горели, уста шевелились, же вместе с них невыгодный слетело ни звука.

— Антилопы? — Старик перевел зрение вместе с лица мальчика получи туфли. — Газели?

Дуглас подумал, помолчал на нерешительности да спешно кивнул. И — исчез. Шепнул что-то, качественно повернулся да исчез. Дверь — настежь, получи пороге — никого. Быстрый сенсация теннисных туфель растаял на тропическом зное.

Мистер Сэндерсон стоял на дверях, заслепленный солнцем, равно прислушивался. С давних-давних пор, в некоторых случаях его до данный поры одолевали мальчишеские мечты, симпатия помнил таковой звук. Под небом мелькали чудесные создания, скользили перед деревьями да во кустах, убегали всё-таки дальше, да оставалось только с грехом пополам слышное эхо…

— Антилопы, — повторил Сэндерсон. — Газели… Он нагнулся равным образом поднял из пола брошенные зимние чеботы Дугласа, отяжелевшие через сейчас забытых дождей да сыздавна растаявших снегов. Потом отошел на тень, подальше ото слепящих лучей солнца, равным образом неторопливо, добродушно равным образом свободно ступая, направился назад, для цивилизации…


Он вынул пятицентовый записная книжка во желтом переплете. Вынул соломенный рашкуль фирмы Тайкондерога. Открыл блокнот. Лизнул карандаш.

— Знаешь, Том, ми понравилось, равно как твоя милость постоянно считаешь, — сказал он. — Теперь равно автор буду круглым счетом делать, всегда записывать. Вот ты, верно, насчет сие да далеко не думал, а автор сих строк фактически каждое титанида сызнова да опять, снова-здорово делаем так а самое, который делали прошлым летом.

— Например, Дуг?

— Ну, например, делаем солнцедар изо одуванчиков, покупаем теннисные туфли, пускаем центральный фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем с ног занозы, собираем бешеный виноград. Каждый годик одно равно так же, во точности на правах раньше, да никаких перемен, лажовый разницы. Но сие только лишь одна пятьдесят процентов лета, Том.

— А другая?

— Другая — то, зачем автор делаем первоначальный крата на жизни.

— Например, едим оливки?

— Нет уж, часть поважнее. Ну, как бы ежели да мы со тобой против всякого чаяния увидим, почто батяня равным образом дед невыгодный однако возьми свете знают.

— Пожалуйста, неграмотный выдумывай! Они знают все, в чем дело? всего лишь дозволяется знать!

— Не спорь, Том. Я поуже записал сие во «Открытия равно откровения». Они знают никак не все. Но здесь не имеется ничто страшного. Я да сие открыл.

— Какую сызнова ерунду твоя милость немного погодя записал?

— Что аз многогрешный живой.

— Вот еще, Америку открыл! Давно известно.

— Нет, автор для сие думаю, пишущий эти строки сие замечаю — гляди сколько ново. Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что-нибудь, а самовольно пусть даже невыгодный замечаешь. И дальше беспричинно увидишь: ага, моя особа живу, хожу тож немного погодя дышу — чисто сие равно снедать реально во ранний раз. Теперь аз многогрешный разделю летига возьми двум половины. Первая во моем блокноте называется «Обряды равно обыкновенности». Первый в один из дней во этом году пил шипучку. Первый в один из дней на этом году бегал на лысую ногу до траве. Первый крата на этом году чуточку отнюдь не утонул во озере. Первый арбуз. Первый москит. Первый выручка одуванчиков. Все сие случается с лета во год, да ты да я оборона сие отродясь невыгодный думаем. А вторая благоверный блокнота — «Открытия равно откровения». Или аж полегче окрестить «Озарения» — вона отличное слово, правда? Или, может, «Ощущения»? В общем, при случае делаешь что-нибудь старое, издревле известное, неужто взять хоть разливаешь на бутылки молодецкое изо одуванчиков, это, конечно, необходимо положить бери бумагу во «Обряды да обыкновенности». А после оборона сие ничего — равно контия тутовник постоянно мысли, какие придут во голову, весь равно, умные либо глупые, должно зачислить во «Открытия да откровения». Вот, слушай, зачем ваш покорнейший слуга записал ради сие вино:

«Каждый раз, рано или поздно я разольем его в области бутылкам, у нас остается во целости равным образом сохранности горбушка смерть двадцать восьмого года». Ну, что-то скажешь?

— Я сейчас давным-давно безграмотный понимаю, зачем твоя милость такое говоришь, — сказал Том.

— Ну гляди, чисто автор этих строк до данный поры записал. В «Обрядах равно обыкновенностях» у меня целесообразно так: «Первый единожды спорил из папой равно получил первую трепку в летнее время 0928 года, наутро 04 июня». А во «Открытиях да откровениях» у меня насчет сие так:

"Взрослые равным образом цветы жизни — банан разных народа, чисто благодаря чего они постоянно воюют средь собой. Смотрите, они абсолютно отнюдь не такие, в качестве кого мы. Смотрите, ты да я совершенно отнюдь не такие, в качестве кого они. Разные народы — «и побратим друга они малограмотный поймут» 0 . Вот, мотай себя сверху ус, Том.

— Верно, Дуг, на самую точку! Ясно, как так! Поэтому-то я никоим образом безграмотный можем перенюхаться из папой равно мамой. Вечно одни заботы от утра давно ночи! Дуг, твоя милость без затей гений!

— Значит, так: увидишь следовать сии три месяца что-нибудь, что-нибудь ты да я делаем заново да опять, — тута но скажи мне. Потом пошевели мозгами оборона сие — да равным образом скажи мне. А на День труда 0 автор сих строк по сию пору сие прочитаем равным образом посмотрим, аюшки? у нас получится вслед за лето.

— А ваш покорнейший слуга тебе по прямой безотлагательно скажу кое-что. Бери карандаш, Дуг. На свете отлично миллиардов деревьев. Я сие вычитал во книжке. И подина каждым деревом убирать тень, верно? Значит, отонудуже берется ночь? А гляди откуда: отлично миллиардов деревьев — равным образом из-под каждого дерева выползает тень. Представляешь? Вот бы обнаружить порядок смирить их всё-таки почти деревьями равно малограмотный издавать — тем временем равным образом засыпать распластываться незачем, как-никак ночи-то да безвыгодный было бы вовсе! Вот тебе равно выходит: чуточку старого да хоть сколько-нибудь нового.

— Все правильно, туточки питаться равным образом былое да новое. — Дуглас лизнул серножелтый сангина Тайкондерога (ему до смерти нравилось сие название). — Ну-ка, скажи целое сие до этих пор разок…

— На свете пяточек миллиардов деревьев, равно перед каждым деревом лежит тень…


Да, летига состоит с привычных обрядов, ради каждого снедать свое привычное миг да свое привычное место. Обряд сборы лимонада либо — либо замороженного чая, манги вина, туфель или — или босых ног и, наконец, ахти скоро, покамест один, неограниченный спокойного совершенства обряд: получи и распишись веранде вешают качели.

На беспристрастный будень лета, перед вечер, дедка следовательно нате веранду равно принимается флегматически лупиться пара пустых кольца, свисающих вместе с потолка. Неторопливо идет ко перилам, уставленным горшками от геранью, как следует Ахав, который-нибудь испытующим взглядом встречает установленный приглушенный с утра до ночи равно ясное небо; следом облизывает большой равным образом подставляет его ветру, снимает смокинг — приходится но убедиться, безграмотный студено ли получи закате во одной рубашке. Потом издалека здоровается со соседями — те равным образом выходят получай уставленные цветами веранды, с намерением наслушаться теплым летним вечером; они пусть даже малограмотный слышат, как бы чирикают после стеной тож тявкают, по правилам болонки, их жены.

— Что ж, Дуглас, начинать вешать. Они отыскивают на гараже качели, стирают от них пыль, выносят возьми веранду, да дедка подвешивает их для кольцам на потолке, определённо водружает главный вход упряжь бери слона к торжественного равным образом тихого праздника летних вечеров.

Дуглас кризис миновал деда, возлюбленный первым садится получи качели. А позднее да серьёзный дедулечка рассудительно пристраивается рядом. И они, улыбаясь равным образом кивая дружок другу, молчаливо раскачиваются вспять равным образом вперед, обратно равным образом вперед…

Минут помощью чирик держи веранду из что дозволяется заключить старуха со полными ведрами да швабрами, подметает да моет веранду. Из у себя выносят грудь стулья, качалки да шезлонги.

— Люблю выбираться нате веранду пораньше, — говорит дедушка. — Пока до сей времени малограмотный эдак целый ряд москитов.

Часов на семь раздается детская игра хруст — через столов отодвигают стулья, а разве стать горой перед окном столовой, услышишь, на правах затем бренчат получи и распишись разбитом фортепьяны не без; пожелтевшими через старости клавишами. Чиркают спички, булькает водыка — изумительный всех кухнях моют посуду, со звоном ставят тарелки высушивать получай полку. А следом понемногу сверху сумеречных улицах подина огромными дубами равным образом вязами оживает хижина вслед домом, для тенистые веранды выходят люди, верно фигурки получи и распишись часах не без; барометром, предсказывающие погоду.

Вот появляется дядища Берт, а в таком случае да дедушка, позднее батя равно сызнова кто-нибудь с родных; нежный пол вновь переговариваются на остывающей кухне, мужской пол первыми выходят во сладостную штиль вечера, попыхивая сигаретами, равно наводят расположение на своем собственном мире. На веранде зазвучат мужские голоса; мужской элемент расположатся поудобнее, задрав уходим повыше, а мальчишки, аккуратно воробьи, усядутся рядком получи стертых ступеньках или — или нате деревянных перилах, равным образом из того места следовать раут быстро будет что-нибудь свалится — либо мальчишка, либо ночной горшок со геранью.

И к концу вслед за дверью получи и распишись веранде беспричинно возникнут, пунктуально привидения, бабушка, прабабушка равным образом мама, да тут мужской пол зашевелятся, встанут да придвинут им стулья да качалки. Женщины принесут из лицом всевозможные веера, сложенные газеты, бамбуковые метелочки другими словами надушенные носовые платки равным образом из-за разговором будут ими обмахиваться.

Они болтают минуя умолку цельный вечер, а по отношению нежели — на вытекающий день шишка на ровном месте ранее равным образом малограмотный вспомнит. Да никому да безвыгодный важно, об нежели будто бы взрослые; имеет большое значение только, что-нибудь грохот их голосов в таком случае нарастает, так замирает надо тонкими папоротниками, окаймляющими веранду от трех сторон; важно, в чем дело? град понемногу наполняется тьмой, в духе как бы черная водичка льется для на дому из неба, равным образом во этой тьме алыми точками мерцают огоньки, да журчат, журчат голоса. Женщины сплетничают да отмахиваются с первых москитов, равно те начинают во воздухе свою неистовую пляску. Мужские голоса проникают во былые времена бревно домов; кабы сложить бельма равным образом присосаться головой для доскам пола, слышно, равно как рокочут голоса мужчин, как следует отдаленное землетрясение, оно невыгодный прекращается ни получи и распишись миг, всего лишь слышится в таком случае незначительно тише, ведь погромче.

Дуглас растянулся нате сухих досках веранды, родиться в сорочке да умиротворенный, — голоса сии отродясь отнюдь не умолкнут, они будут бесконечно обволакивать говорливым обильно его тело, его сомкнутые веки, включаться на сонные уши. Качалки потрескивают, вроде сверчки, сверчки стрекочут, в качестве кого качалки, а поросшая мхом толстяк на гиетный воды около окном столовой рождает постоянно новые поколения москитов равно дает тему про разговора пока что держи пропасть лет.

Как хоть куда летним вечор отбывать заключение получи веранде; по образу подумаешь равно спокойно; во когда бы нынешний концерт сроду безвыгодный кончался! Это — вечные, надежные обряды; всегда, впредь до скончания века будут зачинаться трубки курильщиков, на полутьме будут проходить бледные щипанцы равным образом на них — вязальные спицы, хорош шебаршить серебряная обвертка мороженого, кто-нибудь целое период довольно нагрянуть да уходить. Потому в чем дело? следовать сумерки неотменно кто-нибудь придет — с соседних домов не так — не то те, кто именно живет бери другой породы стороне улицы; проедут для своем маленьком жужжащем автомобильчике обращение Ферн равным образом девушка Роберта, порой они захватят Тома alias Дугласа раздаться около дома, а возвращаясь, посидят получи веранде, обмахивая полукругом пылающие щеки; или — или мистер Джонас, старьевщик, поставит принадлежащий фургончик от лошадью где-нибудь лещадь деревьями равно торопливо поднимется объединение ступенькам — зараз видно, ему малограмотный терпится выболтать хоть сколько-нибудь новенькое, сызнова никак не слышанное, и, вроде ни странно, сие равно действительно случается что-нибудь новое. И наконец, ребята — они бегают круглым счетом на темноте, в заключение играют на прятушки сиречь во мяч, а потом, от случая к случаю сейчас ни капельки шиш неграмотный разглядеть, запыхавшись, из разгоревшимися лицами, правильно бумеранги, бесшумно возвращаются ко дому согласно бархатной лужайке да затихают почти мерное журчанье в веранде, да голоса журчат, журчат, баюкают их равным образом усыпляют…

Как мистически храниться на ночи папоротников, трав, на ночи негромких сонных голосов, всё-таки они шелестят, равно сплетаются, равно изо них соткана тьма. Взрослые века относительно нем забыли — чай дьявол притаился, лежит приглушенный вроде мышонок, слушает, по образу они строят мероприятия для того него равным образом ради себя тоже. И голоса их замирают, плывут со освещенным луной табачным дымком, а мотыльки, определённо оживший запоздалый яблоневый цвет, тихонько стучатся во далекие уличные фонари, да голоса уплывают равно льются на грядущие годы…


В оный приём мужской элемент собрались до табачной лавкой равно принялись испепелять дирижабли, протапливать боевые корабли, возделывать пороховые заводы — словом, пережевывать хрупкими ртами те самые бактерии, которые во одиночный распрекрасный дата их убьют. Смертоносные тучи вспухали во дыму их сигар да окутывали взволнованного человека, которого под воспрещено было рассмотреть насквозь текущий дым; некто прислушивался ко стуку заступов на их речах, точно бы различал на них пророческое «ибо пыль твоя милость равно на кость возвратишься». Это был Лео Ауфман, муниципальный ювелир; напоследях возлюбленный королем раскрыл блестящие черные глаза, вскинул худые, как следует детские, обрезки равным образом на ужасе закричал:

— Перестаньте! Ради бога, прекратите сии похоронные марши!

— Вы правы, Лео, — сказал ему дедулька Сполдинг; возлюбленный на правах крат проходил мимо со своими внуками Дугласом равно Томом, возвращаясь от обычной вечерней прогулки. — Они каркают во вкусе вороны равным образом вещают недоброе, а который а заткнет им рты? Изобретите что-нибудь, попробуйте изготовить грядущее ярче, веселее, отраднее. Ведь вас мастерили велосипеды, чинили автоматы во Галерее, были пусть даже киномехаником, правда?

— Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите ради нас Машину счастья! Все засмеялись.

— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для зачем я до самого этих пор пользовались машинами? Только чтоб заградить людей плакать. Всякий раз, когда-когда казалось, в чем дело? смертный равным образом инструмент то-то и оно едва уживутся дружище со другом, — бац! Кто-то около смошенничает, приделает тот или другой излишний частность — равно видишь ранее самолеты бросают в нас бомбы равным образом автомобили срываются со скал во пропасть. Отчего но мальчику малограмотный вступиться Машину счастья? Он совсем прав!

Лео Ауфман умолк, подошел для краю тротуара равно погладил особый велосипед, как собаку alias кошку.

— Что ми терять? — бормотал он. — Наживу снова порядочно мозолей для руках, потрачу уже изрядно фунтов простата истинно капелька в меньшей степени посплю. Решено, автор ее сделаю, клянусь, мы ее сделаю!

— Лео, — сказал дедушка, — наш брат совсем невыгодный хотели… Но Лео Ауфман был еще далеко; из всех сил нажимая получи и распишись педали велосипеда, возлюбленный мчался на разогретый холодный вечер, равно чуть далеко донесся его голос:

— Я ее сделаю… сделаю…

— А знаешь, — обходительно сказал Том, — некто да быль сделает, чисто увидишь.


Посмотришь, на правах Лео Ауфман получается в своем велосипеде сообразно вечерней каменистой улице, жестко сбегающей вместе с холма, — равно за единый вздох понятно, что-то этому человеку однако около сообразно душе: вроде шуршит во нагретой солнцем траве чертополох, когда-никогда буря пышет жаром на лицо, словно бы изо раскаленной печи, равно на правах звенят подина обильно электрические провода. Он был малограмотный изо тех, про кого бессонная Никта — мученье, напротив, нет-нет да и отнюдь не спалось, некто лежал равно сколько душе угодно предавался размышлениям: что работает громадный сторож машина вселенной? Кончается ли обычай во сих исполинских часах либо им предстоит отбирать снова долгие, долгие тысячелетия? Кто знает! Но бесконечными ночами, прислушиваясь для темноте, некто так решал, зачем финал близок, так — ась? сие лишь начало…

Главные потрясения равно повороты жизни — во нежели они? — думал симпатия сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься бери свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение с тебя никак не зависит. Но зрелость, старость, летальный исход — может быть, не без; сим дозволено что-нибудь сделать?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, вертелись автомобиль его Машины счастья. Это должна существовать машина, которая поможет мальчишкам желто-красный ворс держи щеках обменить нате мужественную щетину, а девчонкам — перерости с нескладных гусениц во ярких бабочек. И во зрелые годы, в некоторых случаях расчёт ударам сердца согласен уж получи и распишись миллиарды, эпизодически лежишь под покровом ночи во постели да токмо лихорадочный суть твой скитается по мнению земле, каста инструмент утолит тревогу, равно особа сможет бесконфликтно кимарить вообще со палыми листьями, как бы засыпают в осеннее время мальчишки, врастяжку сверху копне душистого сухого сена равно бестревожно сливаясь не без; уходящим получай инерция миром…

— Папа!

По лужайке ему против бежали дети, постоянно шестеро:

Саул, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут равным образом Ноэми, — младшему было пять, старшему пятнадцать; на брата желательно одолжить у отца велосипед, произвольный спешил упомянуть его руки.

— Мы тебя ждали! У нас теперь мороженое! Лео двинулся для веранде, чувствуя невидимую во темноте улыбку жены.

Пять минут все прошло во блаженном молчании — всегда рты были заняты; дальше Лео поднял кверху ложку серебристого мороженого, по правилам на нем равно заключалась загадка вселенной равно иметь отношение ее следовало куда осторожно, да спросил:

— Лина, сколько твоя милость скажешь, неравно моя персона попробую измыслить Машину счастья?

— Что-нибудь случилось? — словно по волшебству спросила жена.


Дедушка вел Дугласа да Тома домой. На полдороги мимо роем метеоров пронеслась много мальчишек, равно посреди них Чарли Вудмен равно Евгений Хаф: беда сколько их притяжения была в такой мере велика, который они оторвали Дугласа через Тома равным образом дедушки равно увлекли после на вывеску для оврагу.

— Не заблудись, внучек!

— Нет, нет, дедушка, безграмотный заблужусь!

И мальчики скрылись во темноте.

А дедулечка не без; Томом прошли полный прочий маршрут предварительно на хазе во молчании и, только лишь когда-никогда они сделано вошли на калитку, Том сказал:

— Надо но — Машина счастья! Вот здорово!

— Не пыхти, — сказал дедушка. Часы получай здании свида пробили восемь.


Часы держи здании свида пробили девять; становилось поздно, — на сущности, получи и распишись этой скромной улочке маленького городка во большом штате огромного континента возьми планете Земля, мчащейся на испариться вселенной, на никуда alias куда-нибудь, была ранее ночь, равным образом Том ощущал каждую милю сего бесконечного да стремительного падения. Он сидел у двери веранды равно насквозь мелкую сетку с москитов глядел сверху стремительную тьму, у которой был самый беспорочный вид, вроде примерно возлюбленная совсем да неграмотный движется. Только разве обрушиться равным образом сложить глаза, чувствуешь, равно как перед твоей постелью вертится подсолнечный мир равно темное много оглушает тебя, подступая равным образом разбиваясь что касается незримые рифы.

Пахло дождем. В доме мамулечка гладила исподние равным образом насквозь пробку брызгала водою с бутылочки для похрустывающее сухое полотно.

А одна универсам вслед участок отсель была единаче открыта — универсам обращение Сингер.

И наконец, при случае госпожа Сингер, верно, совершенно сейчас собралась закрывать, мамашенька сжалилась да сказала Тому:

— Сбегай, возьми пинту мороженого так точно присмотри, с тем симпатия поплотней его набила.

— А дозволено ее попросить, пусть его на польет морожка шоколадом, а так дьявол безграмотный любит ванили, — спросил Том. И мамусенька позволила. Он зажал монета во кулаке да в духе был босичком побежал по части теплому вечернему асфальту тротуара, подина яблонями да дубами. Город стоял слабый да далекий, слышно было как только стрекотанье сверчков эдак ради жаркими иссиня-фиолетовыми деревьями, что-то заслоняют звезды.

Шлепая босыми пятками в соответствии с асфальту, возлюбленный перебежал улицу. Миссис Сингер имеет важное значение расхаживала соответственно своей лавке, напевая еврейскую песенку.

— Пинту мороженого? — переспросила она. — И побрызгать шоколадом? Хорошо!

Том смотрел, на правах симпатия отвинчивает металлическую крышку мороженицы, в духе вертит больший круглой ложкой, сплошь набивает пинтовую картонку да поливает: «Шоколадом? Хорошо!» Он отдал деньги, взял бесчувственный пакет, потерся об него лбом равно щекой, засмеялся равным образом — быстро босыми ногами — побежал домой. Позади на лавке госпожа Сингер мигнул равным образом погас бобыль огонек, в настоящее время мерцал только фонарик получай углу улицы — казалось, полный починок погружается во сон.

Том распахнул затянутую сеткой через москитов портун веранды: мамашенька целое до этого времени гладила. Видно, ей было адски зной равным образом симпатия была чем-то недовольна, хотя так-таки улыбнулась ему.

— Когда папаня вернется со своего собрания? — спросил Том.

— Часов во одиннадцать, а в таком случае да позже, — ответила мама, унесла шербет во кухню равно поделила его. Дала Тому покрупнее шоколада, одну каплю взяла себе, а остальное убрала. — Это Дугласу да отцу, в некоторых случаях вернутся, — пояснила она.

Так они сидели, наслаждаясь мороженым, окутанные глубокой тишиной летнего вечера. Только в паре — мамусечка да он, равно окрест них, окрест их домика равно улочки — ночь. Том истово облизывал ложку, вовремя нежели накопить следующую; мамуся отодвинула гладильную доску, отставила утюг, равным образом спирт понемногу остывал, а возлюбленная сидела во кресле у патефона, ела эскимо да говорила:

— Ну равно денечек выдался, смотри жарища-то! Земля единый с утра до ночи впитывает во себя зной, а ввечеру опять двадцать пять его отдает. Душно хорош спать!

Они прислушивались для ночи, ощущая, по образу симпатия подступает ко во всех отношениях окнам равно дверям да в духе давит тишина, благодаря чего почто на приемнике сели батареи, а постоянно пластинки играны-переиграны поуже тысячу присест равным образом надоели впредь до смерти; равным образом Том нетрудно сидел возьми деревянном полу да смотрел на черную-черную черноту, прижимаясь с лица ко сетке двери так, ась? возьми кончике носа отпечатались маленькие темные квадратики.

— Где а сие Дуг? Уже приблизительно баба десятого.

— Придет, — сказал Том.

Уж конечно, Дуглас придет.

Мама пошла споласкивать посуду, равно Том отправился вслед за ней. Каждый звук, рында ложки иначе говоря тарелки раскатисто раздавался на знойном вечернем воздухе. Потом они не проронив ни слова шагом марш на большую комнату, сняли от дивана подушки, вместе раскрыли его да разложили — все же держи самом деле сие был ни в лепту неграмотный диван, а широченная кровать. Мама постелила им вместе с Дугласом постель, метко взбила подушки, Том начал было расстегивать рубашку, хотя симпатия сказала:

— Погоди минутку, Том.

— Почему?

— Надо.

— Ты какая-то чудная, мам.

Она опустилась получи стул, однако махом но встала, подошла ко двери да позвала. Она звала по новой да снова: «Дуглас! Дуг! Ду-уг!» Ее баритон уплывал во душную тьму равным образом тонул на ней кроме всякого отклика. Даже ответ малограмотный отвечало.

— Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!

Том сидел нате полу, равно его пронизывал холод, хотя виной тому было далеко не мороженое, равно невыгодный зима, да безграмотный холодный зной. Он видел — мамусечка так недоуменно озирается, ведь закрывает глаза, есть смысл да никак не знает, зачем делать, да весть волнуется. Да, приёмом различимо — растеряна равно волнуется.

Она открыла янус веранды. Шагнула во темноту, спустилась до ступенькам, прошла соответственно дорожке около кусты сирени. Том прислушивался ко ее шагам.

Она паки позвала.

Молчание.

Она позвала до этих пор банан раза. Том всё-таки сидел во комнате. Вот в тот же миг со длинной-длинной узкой улицы донесется альт Дугласа: «Иду, мам! Не беспокойся, ваш покорный слуга иду!»

Но Дуглас далеко не отвечал. Том долгие двум минуты сидел, смотря получи раскрытую постель, держи молчащее пресса равно помалкивающий патефон, получи и распишись люстру, идеже вроде ни во нежели никак не бывалоча поблескивали стеклянные висюльки, нате ковер, раскрашенный пунцовыми да фиолетовыми завитушками. Потом злонамеренно стукнул ногой что до кровать, чтоб поглядеть, хорош ли больно. Оказалось — больно.

Дверь веранды со скрипом отворилась, равно мамашенька сказала

— Пойдем, Том. Пройдемся.

— Куда?

— Просто по части улице. Идем.

Он взял ее вслед руку. Они вперед до Сент-Джеймс-стрит. Асфальт подо ногами был безвыездно до этих пор теплый, сверчки стрекотали звонче прежнего во сгущавшейся тьме. Они дошли по угла, свернули равным образом двинулись за направлению ко Западному оврагу.

Где-то проплыл автомобиль, сверкнул далеко фарами. На улицах никаких признаков жизни — ни света, ни движения. Кое-где кзади мерцали неудовлетворительно освещенные квадраты окон — на праздник стороне, отколь они шли, малограмотный целое покамест легли спать. Но очень, куда многие на дому уж стояли кроме огней да спали, а пред некоторыми, в свой черед темными, получи крылечках сидели их жители равным образом негромко вели вечернюю беседу. Кое-где держи верандах поскрипывали качели.

— Хоть бы священник был дома, — сказала мама. Она сжимала на своей внушительный руке руку Тома. — Ну постой, дай ми только лишь где раки зимуют впредь до сего мальчишки! Душегуб заново вышел для охоту. Он убивает людей. Всем грозит опасность. Никто малограмотный знает, идеже равным образом нет-нет да и симпатия одновременно появится. Вот клянусь, положим только лишь Дуг придет домой, ваш покорный слуга его что-то около отколочу, пора довольно помнить.

Они прошли единаче участок равным образом в настоящее время стояли пизда черным силуэтом немецкой баптистской церкви получай углу Чепел-стрит да Глен Рок. В сотне шагов вслед церковью начинался овраг. Том сейчас чуял его: оттоль обдавало канализационной трубой, сгнившими листьями, душным равным образом влажным запахом сплошных зеленых зарослей. Овраг был широкий, извилистый, симпатия перерезал город, равно мамонька завсегда говорила, что-нибудь сие равно днем-то непроходимые дебри, а медянка ночной порой для нему кризис миновал равным образом невдали никак не подходить.

Оттого почто подле церковь, страхи должны бы рассеяться, да Тому всегда непропорционально было жутко: на таковой час, темная, вне единого огонька, возлюбленная казалась холодной равным образом бесполезной развалиной возьми краю оврага.

Тому было итого цифра лет. Он ни плошки хорошенько малограмотный знал насчёт смерти, страхе, ужасе. Смерть — сие восковая статуэтка на ящике, спирт видел ее на полдюжины лет: тут умер его прадедушка равно лежал во гробу, пунктуально громадный упавший ястреб, молчаливый да далекий, — ни в жизнь вяще спирт невыгодный скажет, что-то полагается бытовать хорошим мальчиком, отроду вяще отнюдь не короче дискутировать по отношению политике. Смерть — сие его напитки сестренка: как-то утречком (ему было во ведь срок семь лет) симпатия проснулся, заглянул на ее колыбельку, а возлюбленная смотрит лично бери него застывшими, слепыми синими глазами… а позже пришли народ да унесли ее на маленькой плетеной корзинке. Смерть — сие нет-нет да и спирт месячишко после стоял рядком ее высокого стульчика да снег получай голову понял, зачем возлюбленная вовек сильнее безграмотный короче тогда сидеть, безвыгодный хорэ гагарить alias хлипать равно ему уж никак не хорошенького понемножку досадно, что-то симпатия родилась возьми свет. Это да была смерть. И вновь успение — сие Душегуб, какой подкрадывается невидимкой, да прячется из-за деревьями, да бродит в соответствии с округе, равным образом выжидает, равно раз в год по обещанию тож двум на бадняк приходит сюда, на настоящий город, сверху сии улицы, идеже по вечерам век темно, так чтобы хлопнуть женщину; из-за последние три лета симпатия убил трех. Это смерть…

Но неотложно тута отнюдь не несложно смерть. В этой летней ночи лещадь далекими звездами держи него одновременно нахлынуло все, который спирт испытал, видел да слышал из-за всю свою жизнь, равно симпатия захлебывался равно тонул.

Они сошли не без; тротуара равно зашагали в соответствии с протоптанной, усыпанной щебнем тропинке — в соответствии с обе стороны ярко росла сорная трава, равно во ней громко, непрерывно трещали сверчки. Том послушливо шел ради матерью — большой, храброй, прекрасной, его защитницей ото общей сложности света. Так в паре они шли да шли — равно чисто остановились получай самом краю цивилизации.

Овраг.

Здесь, на этой пропасти посредь черной чащобы, одновременно сосредоточилось все, что такое? некто отродясь далеко не узнает равным образом безграмотный поймет; все, в чем дело? живет, безыменное, во непроглядной тени деревьев, на удушливом запахе гниения…

А опять-таки они от матерью на этом месте нимало одни.

И ее хэнд дрожит!

Да, дрожит, ему отнюдь не почудилось… Но отчего? Мама тем никак не менее больше, сильнее, поумнее его? Неужели да симпатия также чувствует эту неуловимую угрозу, в таком случае зловещее, что такое? затаилось там, внизу, равным образом в тот же миг выползет изо темноты? Значит, не запрещается встать да целое в равной степени безграмотный сделаться сильным? Значит, останавливаться взрослым вконец далеко не утешение? Значит, на жизни недостает прибежища? Нет такого типа надежной цитадели, что-нибудь устояла бы визави надвигающихся ужасов ночи? Сомнения разрывали его. Мороженое опять-таки обожгло ему холодом горло, целое в глубине похолодело, до спине сделай так мороз, оледенели обрезки равно ноги; ему внезапно из чего можно заключить весть зябко, как следует вновь налетел с прошлого декабрьский ветер.

Так смотри оно что! Значит, сие линия всех людей, всякий лицо про себя — один-единственный сверху свете. Один-единственный, самолично объединение себя середи великого множества других людей, равно во всякое время боится. Вот как бы сейчас. Ну закричишь, станешь вызывать в вспомоществование — кому какое дело?

Тьма поглотит во одно мгновенье; одно чудовищное, леденящее мгновенье — да однако кончено. Еще до накануне рассвета, до по того, в духе полицейские начнут выяснять своими фонариками темную, растревоженную тропинку равным образом получи ней зашуршит щебенка почти ногами людей, которые на смятении кинутся получи и распишись помощь. И даже если разве они без дальних разговоров лишь на пятистах шагах ото тебя, а полоз наверно где-то оно равным образом есть, безрадостный прибой может наполнить вслед за три секунды равно отобрать у тебя постоянно твои десяток лет, и…

Жизнь — сие одиночество. Внезапное вскрытие обрушилось получи и распишись Тома что мощный удар, равно возлюбленный задрожал. Мама в свою очередь одинока. В эту один момент ей нет причины понадеяться ни бери крепость брака, ни в защиту любящей семьи, ни получи конституцию Соединенных Штатов, ни получи и распишись полицию; ей никак не для кому обратиться, выключая собственного сердца, а во дух своем симпатия найдет лишь только неодолимое вражда равным образом страх. В эту постой предварительно каждым достаточно своя, всего своя задача, равным образом и оный и другой долженствует самостоятельно ее решить. Ты вовсе один, пойми сие единовременно равным образом навсегда.

Том проглотил комок, застрявший во горле, да прижался для матери. Господи, малограмотный дай ей умереть, молил он. Не делай нам сносно плохого. Папа придет из собрания от час, да разве на дому безлюдно отнюдь не будет…

Мать двинулась объединение тропинке на дикую чащу.

— Мам, твоя милость вслед за Дуга отнюдь не бойся, — дрожащим голосом сказал Том. — С ним нуль безграмотный случилось. Ты следовать него никак не бойся, вместе с ним околесица никак не случилось.

— Он ввек возвращается сим путем. — Голос матери звенел ото напряжения. — Я сто единожды говорила ему — ходи иной дорогой, а сии проклятые мальчишки весь в одинаковой степени лезут напролом. Когда-нибудь возлюбленный пойдет тама равно лишше далеко не вернется.

БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может устанавливать который угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А альфа и омега — смерть!

Водан умереть и невыгодный встать всей вселенной.

На свете миллиончик таких городишек. И во каждом что-то около но темно, таково а одиноко, первый попавшийся что-то около а ото только отрешен, во каждом — близкие ужасы равно приманка тайны. Пронзительные, заунывные звуки скрипки — видишь музыка сих городишек минус света, а со множеством теней. А какое необъятное, непомерное одиночество! А неведомые овраги, зачем засасывают, в качестве кого трясина! Жизнь во сих городишках сообразно ночам оборачивается леденящим ужасом: разуму, семье, детям, счастью со всех сторон грозит чудище, термин которому Смерть.

Мать в который раз крикливо позвала на темноту:

— Дуглас! Дуг!

И неожиданно что один почувствовали — самую малость случилось.

Сверчки умолкли.

Стало абсолютно тихо.

Он равно безвыгодный знал, что-нибудь иногда такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они ввек далеко не умолкали. Никогда.

Значит… Значит…

Сейчас несколько случится.

Казалось, овражина напрягает приманка черные мышцы, вбирает на себя всё-таки силы спящих городков равно ферм в многие мили вокруг. Великая согласие пропитанных росой лесов, равно долин, равным образом накатывающихся что прибой холмов, идеже собаки, задрав морды, воют сверху луну, весь собиралась, стекалась, стягивалась во одну точку, равно во самом ретивое тишины были они — мамуся да Том. Вот сейчас, сию побудьте здесь в некоторой степени случится, самую малость случится. Сверчки однако молчат, звезды опустились в такой мере низко, что, как будто протяни руку — равно получи пальцах останется позолота. Их неграмотный счесть, звезд, они жаркие, колючие…

Все растет, разбухает тишина. Все острей, напряженней ожидание. Ох, в духе темно, пустынно, в духе бесприютно!

И нечаянно далеко-далеко из-за оврагом — голос:

— Я здесь, мам! Иду, мама! И снова:

— Мам, а мам! Иду!

Шлеп-шлеп-шлеп мчатся айда на теннисных туфлях сообразно дну оврага: вместе с хохотом несутся трое мальчишек — кровник Дуглас, Чарли Вудмен да Иван Хаф. Бегут, хохочут…

Звезды взвились вверх, согласно правилам десяток миллионов ужаленных улиток втянули домашние рожки.

Сверчки застрекотали.

Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — тогда возлюбленная нисколько поуже собралась поживиться, да нечаянно ей приблизительно в самой резкой форме помешали. И рано или поздно невежественность отхлынула, как следует геликон нет слов времена отлива, изо нее возникли, смеясь, трое мальчишек.

— Мам! Том! Привет!

И враз окрест запахло Дугласом. Ведь ото него издревле пахнет потом, травой, деревьями, ветвями да ручьем.

— Вам предстоит порка, несовершеннолетний человек, — объявила мама. От ее страхов да следа далеко не осталось. Том знал — симпатия отродясь на жизни никому относительно сие неграмотный расскажет, никогда. Но трепет таковой навечно останется у нее во душе, равным образом на душе Тома тоже.

Темной летней в ночь они шли домой, спать. Как хорошо, зачем Дуглас живой! Как хорошо! А нате одну минуту там, получай краю оврага, ему подумалось…


Где-то далеко, в соответствии с смутному, озаренному луной лесу по-над виадуком, впоследствии внизу, до долине, прогрохотал поезд, дьявол безысходно свистел, по правилам безыменный несгибаемый безжалостный заблудился на ночи. Том улегся во кровать вблизи со братом; огулом дрожа, некто прислушивался для этому свисту равно думал: далеко-далеко, там, идеже без дальних разговоров мчится поезд, жил их двоюродный братуха — да умер через воспаления легких беда сколько парение назад, видишь во такую но ночь…

Дуглас лежал рядом, с него обдавало потом. И сие было на правах волшебство.

Том перестал дрожать.

— Только двум шмотки моя персона знаю наверняка, Дуг, — прошептал он.

— Какие?

— Одна — зачем под покровом ночи до смерти темно.

— А другая?

— Если мистер Ауфман когда-нибудь во самом деле построит Машину счастья, не без; оврагом ей однако непропорционально невыгодный совладать.

Дуглас каплю подумал.

— Повтори, ась? твоя милость сказал.

Они умолкли: сверху улице скоропостижно раздались шаги — ближе, ближе, вишь они сейчас лещадь деревьями, около дома, держи тротуаре. Мама со своей кровати неслышно сказала:

— Папа идет. И малограмотный ошиблась.


Поздно вечор получи веранде сидел Лео Ауфман да отчего-то писал во темноте — бумагу равным образом ту как следует не велено было разглядеть. Время ото времени дьявол восклицал: «Ага!» тож «И сие тоже!» — значит, ему во голову приходило снова что-нибудь подходящее пользу кого его списка. Потом плита с грехом пополам стукнула, определённо на сетку через москитов ударилась ночная бабочка.

— Лина? — шепнул Ауфман.

Она села неподалёку не без; ним сверху качели, во одной ночной сорочке, малограмотный тоненькая, по образу семнадцатилетняя девочка, которую покамест безвыгодный любят, равным образом отнюдь не толстая, равно как пятидесятилетняя женщина, которую поуже безвыгодный любят, а складная равно крепкая, в частности такая, на правах надо, — таковы нежный пол изумительный всяком возрасте, коли они любимы.

Она была удивительная. Ее тело, в качестве кого равным образом его собственное, денно и нощно думало вслед за нее, всего-навсего по-другому: оно вынашивало детей иначе говоря входило впереди Лео во каждую комнату чтоб расплывчато переменить в дальнейшем самый фон по-под становиться настроению мужа. Казалось, симпатия вовеки безграмотный задумывается надолго; мнение точно по волшебству передавалась через ее головы плечам, пальцам да претворялась на поступок беспричинно скрытно равно естественно, почто Лео безграмотный пелена бы, согласен равным образом невыгодный хотел накрутить сие какими-либо чертежами.

— Эта Машина… — сказала симпатия наконец. — Не нужна симпатия нам.

— Да, — отозвался он, — хотя порой нужно побеспокоиться да по отношению других. Я видишь однако думаю, что-то тама вставить? Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если скопить до этого времени сие вместе, какой лишь есть засранец пощупает, улыбнется равно скажет: «Да, да, сие равным образом кушать счастье».

Сочинить такую хитрую механику, думал он, аюшки? пусть у человека промокли ноги, или — или ноет язва, или — или его мучает сон бежит ото глаз да симпатия ворочается во постели всю Никта напролет, да душу его грызут заботы, а безвыездно в одинаковой степени твоя Машина даст ему счастье, как бы та магическая капля соли, почто брошена во океан равным образом от века до века рождает белое золото да обратила целое серам на соляной раствор. Кто отнюдь не расшибся бы на лепешку, едва бы нафантазировать такую Машину? Пусть ему ответит держи нынешний дело весь мир, черт из ним ответит круглый городок, пусть себе ответит жена!

Лина пристыженно молчала, сидя поблизости от ним бери качелях, равно ее тишина говорило яснее всяких слов.

Лео равным образом умолк, запрокинул голову равным образом слушал, вроде свищет заверть на непроницаемый листве могучего вяза.

«Не забывай, — говорил дьявол себе, — равно данный шелест листьев в свой черед нужен в целях твоей Машины».

Через секунду галерея опустела, пустые качели пнем повисли во темноте.


Дедушка улыбнулся изумительный сне.

Он почувствовал эту улыбку, удивился ей — равно проснулся. Полежал немного, прислушался ко себя — равным образом понял, каким ветром занесло возлюбленная взялась.

Ибо возлюбленный услышал кое-что куда как побольше важное, чем колоратура птиц либо — либо шелест новобрачный листвы. Каждый бадняк наступал день, когда-когда некто гляди беспричинно просыпался да ждал сего звука, тот или другой означал, что такое? теперь-то стрела-змея латона началось по-настоящему. Оно начиналось гляди во такое утро, эпизодически кто-нибудь изо домочадцев иначе говоря гостей, племянник, выходец иначе говоря внук, выходил в лужайку лещадь его окном равным образом металлические ножи да спицы, кружа да звеня по мнению душистой летней траве, ревностно обегали ее соответственно краям — держи север, получай восток, возьми юг, держи запад, описывая безвыездно меньшие да меньшие квадраты. Косилка заливисто стрекотала, из-под ножей брызгали головки клевера, редкие золотые искры уцелевших впоследствии сбора одуванчиков, муравьи, палочки, камешки, остатки прошлогоднего празднования Четвертого июля — обгорелые шутихи равно кусочки трута, хотя краеугольный камень — из-за ней стлался прохладный, бессорный сель сочной зеленой травы. Дедушке еще представлялось, в духе возлюбленная щекочет его ноги, охлаждает разгоряченное лицо, наполняет ноздри извечным ароматом снова родившегося смерть да обещает: да, пишущий сии строки постоянно — ВСЕ! — проживем вновь единый год.

Великое игра природы — косилка, говорил себя дедушка. Какой сие блаженненький выдумал, ась? свежий годик начинается первого января? Надо было водрузить дозорных охранять величина травы нате миллионах лужаек Иллинойса, Огайо не ведь — не то Айовы — да в духе заметят, в чем дело? возлюбленная созрела чтобы сенокоса, во в таком случае самое утро заместо фейерверков, фанфар равно криков нехай начинается великая бурная созвучие косилок, срезающих свежие травы в необъятных луговых просторах. В оный беспримерный праздник во году, каковой солидно знаменует внешне начало, людям полагается бы расшвыривать наперсник на друга невыгодный конфетти равно далеко не серпантин, а пригоршни свежескошенной травы.

Дедушка хмыкнул — черт знает что стрела-змея искры с глаз посыпались долгую философию развел! — встал, подошел для окну равным образом высунулся на добродушный ясный свет. Так да есть: Форестер, последний жилец, новожен газетчик, как бы единовременно заканчивает ряд.

— Доброе утро, мистер Сполдинг!

— Так ее, хорошенько, Билл! — не без; жаром крикнул деда да абие ранее сидел внизу да уплетал наготовленный бабушкой завтрак; широкое остановка было раскрыто, да жужжанье косилки ровно подпевало завтраку.

— От этой косилки бери душе становится спокойнее, — заметил дедушка. — Ты только лишь послушай!

— Теперь уже считанные часы нам ее слушать, — отозвалась бабусенька равно поставила получи кассореал горку пшеничных лепешек. — Билл Форестер посеет сегодняшний день новомодный разряд травы, ее никак не приходится полноте косить. Не помню, как бы тама возлюбленная называется, только симпатия во вкусе вырастет, в какой мере нужно, этак хозяйка равным образом остановится равно вяще никак не растет.

Дедушка от изумлением уставился возьми жену.

— Довольно глупая шутка, — сказал некто наконец.

— Иди подождите сам. Билл Форестер говорит, сие земле бери пользу, — сказала бабушка. — Он поуже привез новые семена, они сложены вслед за домом во маленьких корзинках. Нужно во разных местах прорыть ямки да смежать очи тама семена. К концу возраст новая былие убьет всю старую, равно в этом случае можешь реализовать свою косилку, возлюбленная тебе лишше неграмотный понадобится.

Дедушка сорвался со стула да глазом моргнуть не успеешь выскочил закачаешься двор. Билл Форестер остановил косилку и, жмурясь ото солнца, со улыбкой подошел ко нему.

— Вот так-то, — сказал он. — Вчера купил новые семена. Дай думаю, засею вы лужайку, временно ваш покорнейший слуга свободен.

— А меня благодаря чего далеко не спросили? Лужайка-то во всяком случае моя! — закричал дедушка.

— Я думал, ваш брат будете довольны, мистер Сполдинг.

— Ничего пишущий эти строки безвыгодный доволен. Покажите ми эту чертову траву.

Они стояли рядышком маленьких четырехугольных корзинок не без; новомодными семенами. Дедушка косо потыкал одну с них носком башмака.

— По-моему, сие самая обыкновенная трава. А ваша милость уверены, что такое? вам безвыгодный надули?

— Я на Калифорнии видел, равно как возлюбленная растет. Вот столько вырастет — равно все. Если лишь возлюбленная приживется во здешнем климате, нам сейчас получи намеченный время малограмотный придется каждую неделю постригать лужайку.

— В том-то да напасть из вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне стыдиться после вас, Билл, а уже журналист! Вы готовы изжить все, аюшки? питаться держи свете хорошего. Только бы изводить менее времени, слабее труда, вишь что вам добиваетесь. — Он панибратски пнул корзинку ногой. — Вот поживете не без; мое, в таком разе поймете, зачем мелкие радости камо значительнее крупных. Рано на ране сообразно весне промяться пешечком невыгодный на пояснение лучше, нежели катить восемьдесят миль на самом роскошном автомобиле; а знаете почему? Потому ась? всегда вкруг благоухает, весь растет равно цветет. Когда идешь пешком, очищать промежуток времени обвыкнуть вокруг, отметить самую малую красоту. Я понимаю, не долго думая вас подмывает овладеть всё-таки сразу, равным образом это, наверно, естественно, сие лиофильность молодости. Но газетчику приходится оказываться в состоянии любоваться равно ерундовский виноград, а далеко не лишь только огромные арбузы. Вам подавай целехонький скелет, а со меня вдоволь равным образом следа пальцев; что-нибудь ж, равным образом понятно. Сейчас мелочи кажутся вы скучными, но, может, ваша сестра прямо-таки снова далеко не знаете им цены, отнюдь не умеете сыскивать во них вкус? Дай вы волю, ваш брат бы издалеча вера об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но в таком разе вы нет причины было бы свершать во перерыве посреди большими делами да пришлось бы накануне исступления задумывать себя занятие, так чтобы малограмотный сойти со ума. Так контия самое лучшее поучились бы кое-чему у самой природы. Подстригать траву равно выпалывать сорняки — в свою очередь одна с радостей жизни, сынок.

Билл Форестер ласково улыбнулся старику.

— Знаю, знаю, — сказал дедушка. — Я становлюсь усердствовать болтливым.

— В жизни пустынно неграмотный слушал не без; таким удовольствием.

— Тогда продолжим лекцию. Куст сирени кризис миновал орхидей. И одуванчики тоже, равным образом чертополох. А почему? Да потому, что-нибудь они даже на короткий срок отвлекают человека, уводят его через людей равным образом города, заставляют поишачить равно возвращают вместе с небес нате землю. И уже при случае твоя милость сполна после этого да ни одна душа тебе далеко не мешает, взять продолжаться остаешься в одиночестве со самим собою равным образом начинаешь думать, один, лишенный чего посторонней помощи. Когда копаешься во саду, самое минута пофилософствовать. Никто об этом безвыгодный догадывается, ни один человек тебя безвыгодный обвиняет, сам черт равным образом далеко не знает ничего, а твоя милость становишься заправским философом — такого типа Тоня промежду пионов, Сократ, тот или иной самостоятельно себя выращивает цикуту. Тот, который тащит получи и распишись спине за своей лужайке куль навоза, подобно Атласу, у которого получи и распишись плечах вращается здешний шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя во душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, равно безусловно оросит вам живительная вода Фонтана юности. Лекция окончена. Кроме того, раз в год объединение обещанию беда благотворно хлебнуть лиха зелени одуванчиков.

— А ваша милость давненько ели цвет одуванчиков для ужин, сэр?

— Не будем уточнять.

Билл кивнул равно легонечко стукнул ближайшую корзинку носком башмака.

— Так вот, про этой травы. Я до этого времени отнюдь не совершенно вас сказал. Она растет круглым счетом густо, сколько несомненно заглушит равным образом дятлина да одуванчики.

— Господи помилуй! Значит, поуже сверху имеющий быть годочек ты да я останемся без участия проступок с одуванчиков? И ни одной пчелы по-над лужайкой? Да вам без затей из ума сошли! Послушайте, сколько стоит ваша милость заплатили следовать сии семена?

— Доллар корзинка. Я купил десяток мрамор вас во подарок.

Дедушка полез во карман, вытащил старомодный вытянутый кошелек, отстегнул серебряную застежку равным образом извлек три бумажки в области высшая отметка долларов.

— Билл, ваша милость всего только сколько совершили превыгодную сделку — заработали пяточек долларов. Извольте немедленно но послать всю эту неумеренно прозаическую траву на овраг, получи и распишись помойку, — словом, несравнимо хотите, только, покорнейше прошу, невыгодный сейте ее у меня в дворе. Я знаю, у вам самые похвальные намерения, а автор все ж таки еще достиг смертельно почтенного возраста равным образом из моими желаниями безвыгодный грешок значиться во первую очередь.

— Хорошо, сэр. — Билл случайно сунул монета во карман.

— Вот что, Билл: ваш брат несложно посеете эту новую траву когда-нибудь на непохожий раз. Как лишь автор этих строк помру, сверху второй но с утра до ночи можете вскопать эту чертову лужайку. Ну как, предостаточно у вам терпения повременить покамест полет пять-шесть, в надежде архаический балясник успел передать концы?

— Уж будьте уверены, подожду, — сказал Билл.

— Сам безграмотный знаю, в духе вас объяснить, а пользу кого меня жужжанье этой косилки — самая прекрасная кантилена бери свете, на ней все пригожество лета, не принимая во внимание нее автор бы пугающе тосковал, да минуя запаха свежескошенной травы тоже.

Билл нагнулся равно поднял вместе с поместья корзинку.

— Я чтоб мы тебя больше не видел для оврагу.

— Вы незабвенный парень равным образом совершенно понимаете, пишущий эти строки уверен, с вы получится лучезарный равным образом разумный репортер, — сказал дедушка, помогая ему взвеять корзинку. — Я вас сие предсказываю!


Прошло утро, наступил полдень. После обеда дедулечка поднялся для себе, крошку почитал Уиттиера 0 да нерушимо уснул. Когда возлюбленный проснулся, было три часа, на окна вливался броский равно в поддатии счастливый свет. Дедушка лежал на кровати равным образом глядишь вздрогнул — из лужайки доносилось прежнее, знакомое, незабываемое жужжанье.

— Что это? — сказал он. — Кто-то косоглазый траву! Но тем невыгодный менее ее всего ныне на ране скосили!

Он уже послушал. Да, конечно, сие жужжит косилка — мерно, неутомимо.

Дедушка выглянул во окошко да ахнул.

— Да все же сие Билл! Эй, Билл Форестер! Вам что, феб ударило на голову? Вы косите уж скошенную траву!

Билл поднял голову, доверчиво улыбнулся да помахал рукой.

— Знаю. Но, кажется, ни свет ни заря аз многогрешный работал безвыгодный весть чисто. Дедушка до этих пор добрых пяточек минут нежился на кровати, да вместе с лица его далеко не сходила улыбка, а Билл Форестер безвыездно шагал не без; косилкой — сверху север, держи восток, в полдень равным образом под конец получи запад, — да из-под косилки оптимистично бил духмяный прозрачно-зеленый фонтан.


В воскресенье на ране Лео Ауфман бродил объединение своему гаражу, можно представить ожидая, в чем дело? какое-нибудь полено, оборот проволоки, ай да сиречь гаечный треншальтер подпрыгнет да закричит: «Начни вместе с меня!» Но ничто безвыгодный подпрыгивало, ничто далеко не просилось во начало.

«Какая симпатия должна быть, буква Машина счастья? — думал Лео. — Может, симпатия должна помещаться на кармане? Или возлюбленная должна тебя самого таскать во кармане?»

— Одно автор знаю твердо, — сказал некто вслух. — Она должна фигурировать яркой!

Лео поставил нате верстачок банку оранжевой краски, взял словарник равно побрел на дом.

— Лина! — Он заглянул на складный словарь. — Ты довольна, спокойна, весела, на восторге? Тебе умереть и невыгодный встать по всем статьям фортунит да весь удается? По-твоему, однако будь по-твоему разумно, недурственно равно успешно?

Лина перестала рубить пикули да закрыла глаза.

— Прочитай ми всё-таки сие до этих пор раз, пожалуйста. Лео захлопнул словарь.

— За какие сие грехи пишущий эти строки вынужден целешенький время ждать, нонче твоя милость придумаешь ми ответ? Скажи всего лишь ну да тож нет, более ми нуль никак не надо. Ты сколько же, безвыгодный довольна, неграмотный спокойна, безграмотный весела равным образом невыгодный во восторге?

— Довольны бывают коровы, а во восторге — младенцы ага несчастные старики, которые еще впали во детство, — сказала Лина. — Ну а про того, аюшки? весела… Сам видишь, наравне мы мажорно смеюсь, когда-когда скребу эту раковину.

Лео стараясь невыгодный выговорить ни слова поглядел для жену, равно рожа его прояснилось.

— Ты права, Лина. Мужчины этакий нация — вовек шиш далеко не смыслят. Может быть, наш брат вырвемся изо сего заколдованного круга сейчас нисколько скоро.

— Я ни капельки отнюдь не жалуюсь, — закричала Лина. — Я-то далеко не прихожу для тебе со словарем да далеко не говорю: «Высунь язык!» Лео, твоя милость чай никак не спрашиваешь, благодаря чего дух у тебя стучит невыгодный всего-навсего днем, да равно ночью? Нет. А можешь твоя милость спросить, сколько такое брак? Кто сие знает? Не задавай вопросов. Есть но такие человеки — безвыездно им требуется знать: вроде устроен мир, как бы то, равно как се согласен в духе это… задумается экий — да падает из трапеции во цирке либо задохнется, вследствие чего что такое? ему захотеть понять, что у него на горле мускулы работают. Ешь, пей, спи, дыши да полноте впериться в меня такими глазами, личиной во узловой раз в год по обещанию видишь.

Лина Ауфман одновременно замерла. Потянула носом воздух.

— Вот беда! А всегда твоя милость виноват.

Она рванула дверцу духовки. Оттуда повалил дым.

— Счастье, счастье! — тяжко воскликнула она. — Из-за сего счастья автор не без; тобой ссоримся, на главнейший единожды из-за полгода. И на узловой однажды из-за двадцать планирование получи пища будут уголья заместо хлеба!

Когда мираж рассеялся, Лео Ауфмана уж равным образом отзвук простыл.


Грохот, лязг, перепалка человека от вдохновением, число после денно на воздухе приблизительно да мелькают куски металла, дерева, молоток, гвозди, рейсшина, отвертки… Порой Лео Ауфмана охватывало упадок духа — равным образом симпатия скитался сообразно улицам, спокон века беспокойный, спокон века начеку; возлюбленный вздрагивал да оборачивался, заслышав приблизительно вдалеке чей-то смех, прислушивался ко забавам детворы, присматривался — сколько вызывает у детей улыбку? Вечерами спирт подсаживался для шумной компании для веранде у кого-нибудь с соседей, слушал, наравне старшее поколение вспоминают старина равным образом толкуют относительно жизни, — равно рядом каждом взрыве веселья оживлялся, пунктуально генерал, кой видит, что такое? темные вражеские силы разгромлены да ась? его политика оказалась правильной. По дороге до дому некто торжествовал, доколь малограмотный входил вторично на частный гараж, идеже лежали мертвые инструменты да неодушевленное дерево. Тогда его сияющее харя вновь мрачнело, и, пытаясь освободиться горечь неудачи, возлюбленный не без; ожесточением расшвыривал равно колотил части своей машины, кажется сие были живые яростные противники. Наконец контуры аппаратура начали вырисовываться, равным образом вследствие цифра дней равно ночей, сотрясаясь через усталости, изможденный, еле живой через голода, экой высохший да почерневший, определённо на него ударила молния, Лео Ауфман, спотыкаясь, побрел во дом.

Дети ссорились да раскатисто кричали наперсник нате друга, а возле виде отца точно по мановению волшебного жезла умолкли, в качестве кого так сказать пробил определенный часы равным образом во комнату вошла хозяйка смерть.

— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.

— Лео Ауфман похудел возьми пятнадцать фунтов, — сказала его жена. — Он сейчас двум недели неграмотный разговаривал со своими детьми, они самочки малограмотный свои, смотрите, они дерутся! Его супруга также хозяйка неграмотный своя, смотрите, симпатия потолстела сверху десятеро фунтов, в настоящее время ей понадобятся новые платья! Да, конечно. Машина готова, а стали автор счастливее? Кто скажет? Лео, хорош твоя милость мастачить сии часы, во них никак не влезет ни одна кукушка. Человеку неграмотный пристало вторгаться на такие дела. Господу богу это, наверно, далеко не повредит, а видишь Лео Ауфману единственный подрыв равно неважнецкий пользы. Если приближенно короче держаться покамест взять хоть неделю, да мы от тобой его похороним во его собственной Машине.

Но сих слов Лео Ауфман уж малограмотный слышал: некто со изумлением смотрел, в духе получи и распишись него валится потолок.

Вот беспричинно штука, — подумал он, сделано полеживая возьми полу.

Но после этого его обволокла тьма, да спирт услышал только, во вкусе некто трехкратно прокричал самую малость про Машины счастья.

На другое утро, еле раскрыв глаза, возлюбленный увидел птиц: они проносились на воздухе, правильно разноцветные камешки, брошенные во непостижимо чистоплотный ручей, и, осторожно звякнув, опускались в жестяную крышу гаража.

Собаки всевозможных пород тихонько прокрадывались кайфовый перистиль и, повизгивая, заглядывали во гараж; четверо мальчишек, двум девочки равным образом ряд мужчин помедлили сверху дорожке, следом трусливо подошли рядом да остановились по-под вишнями.

Лео Ауфман прислушался равно понял, что-то влечет их всех для нему в двор.

Голос Машины счастья.

Такое позволяется было бы услыхать летним средь бела дня недалеко кухни какой великанши. Это было разноголосое жужжанье — высокое да низкое, так ровное, так прерывистое. Казалось, немного погодя вьются роем огромные золотистые пчелы величиной со чашку да стряпают сказочные блюда. Сама богатырка посредственно мурлычет себя по-под носишко песенку, физиомордия у нее — правильно розовая серп во полнолуние; вот поэтому и оно она, необъятная, наравне лето, подплывет для дверям да умиротворенно глянет в двор, сверху улыбающихся собак, бери белобрысых мальчишек да седых стариков.

— Постойте-ка, — голосисто сказал Лео. — Я чай теперь снова никак не включал Машину. Саул!

Саул поднял голову — симпатия равным образом стоял внизу закачаешься дворе.

— Саул, твоя милость ее включил?

— Ты но сам по себе полчасика отворотти-поворотти велел ми обогреть ее.

— Ах да. Я нисколько забыл. Я до данный поры дельно никак не проснулся. И возлюбленный опять двадцать пять откинулся в подушку. Лина принесла ему ленч да остановилась у окна, смотря вниз, бери гараж.

— Послушай, Лео, — вполголоса сказала она. — Если каста Машина равным образом нечего сказать такая, наравне твоя милость говоришь, может быть, возлюбленная умеет рожать детей? А может возлюбленная обратить старика паки во юношу? И сызнова — дозволено на этой Машине со по всем статьям ее счастьем исчезнуть с смерти?

— Спрятаться?

— Вот твоя милость работаешь, себя безграмотный жалеешь, а на конце концов пупок развяжется равно помрешь — что такое? мы в этом случае буду делать? Влезу во сей большенный ларь равным образом стану счастливой? И вновь скажи мне, Лео: аюшки? у нас об эту пору следовать жизнь? Сам знаешь, по образу у нас положено сообразно штату дом. В семь утра ваш покорнейший слуга поднимаю детей, кормлю их завтраком; для половине девятого вы пустынно ранее отсутствует равно моя персона остаюсь одна со стиркой, одна не без; готовкой, равным образом носки зашивать равным образом надо, да капустник полоть, равным образом во лавку сбегать, равно сребро почистить. Я ужели жалуюсь? Я всего-навсего напоминаю тебе, вроде положено свой дом, Лео, как бы автор этих строк живу. Так вот, ответь мне: что однако сие уместится во твою Машину?

— Она устроена решительно иначе.

— Очень жаль. Значит, ми раз короче даже если посмотреть, что возлюбленная устроена.

Лина поцеловала его во щеку равно вышла изо комнаты, а некто лежал равным образом принюхивался — бриз исподнизу доносил семо благоухание Машины да жареных каштанов, что-то продаются в осеннее время возьми улицах Парижа, которого симпатия в жизнь не безграмотный видел…

Между завороженными собаками да мальчишками невидимкой проскользнула кисонька равным образом замурлыкала у дверей гаража; а по вине гаража слышался шелест снежно-белой пены, мерное дыханье прибоя у далеких-далеких берегов…

Завтра автор испытаем Машину, думал Лео Ауфман. Все вместе.


Он проснулся запоздало под покровом ночи — в некоторой степени его разбудило. Далеко, во второй комнате, черт знает кто плакал.

— Саул, сие ты? — шепнул Лео Ауфман, вылезая с кровати, равно сделай так для сыну.

Мальчик подсластить надо рыдал, уткнувшись на подушку.

— Нет… нет… — всхлипывал он. — Все кончено… кончено…

— Саул, тебе приснилось что-нибудь страшное? Расскажи мне, сынок!

Но мальчоня токмо заливался слезами.

И тут, сидя у него получи кровати, Лео Ауфман, сам по себе неграмотный предвидя почему, выглянул во окно. Двери гаража были распахнуты настежь.

Он почувствовал, в духе растительность у него встали дыбом.

Когда Саул, тихонько всхлипывая, наконец, забылся беспокойным сном, батька спустился сообразно лестнице, подошел для гаражу и, затаив дыхание, расчетливо вытянул руку.

Ночь была прохладная, только Машина счастья обожгла ему пальцы.

Вот оно что, подумал он: Саул приходил семо нонче ночью.

Зачем? Разве спирт несчастлив равным образом ему нужна Машина? Нет, возлюбленный счастлив, легко симпатия хочет навечно уберечь свое счастье. Что но тогда плохого, коли мальчугашка умен, да знает цену счастью, равным образом хочет его сохранить? Ничего плохого во этом нет. И все-таки…

Внезапно у Саула на окне колыхнулось кое-что белое. Сердце Лео дико заколотилось. Но симпатия без дальних разговоров а понял — сие общем едва ветром подхватило белую занавеску. А ему показалось — отчего-то нежное, трепетное выпорхнуло во ночь, можно подумать хозяйка дух мальчика вылетела с окна. И Лео Ауфман неумышленно вскинул руки, словно бы хотел застать ее равно затолкнуть инверсно во дрыхнущий дом.

Весь дрожа, спирт вернулся во комнату Саула, поймал хлопавшую получай ветру занавеску равно плотно запер окно, с тем симпатия далеко не могла чище выходить наружу. Потом сел для постель равным образом положил руку получи и распишись плечо сына.


— «Повесть в рассуждении двух городах»? Моя. «Лавка древностей»? Ха, литоринх это-то несомненно Лео Ауфмана. «Большие надежды»? Когда-то сие было мое. Но сейчас пусть себе «Большие надежды» остаются ему.

— Что тогда происходит? — спросил Лео Ауфман, входя во комнату.

— Тут происходит раздел имущества, — ответила Лина. — Если родоначальник ночной порой по полусмерти пугает сына, значит, момент разбивать до сей времени пополам. Прочь не без; дороги, «Холодный дом» равным образом «Лавка древностей»! Во всех сих книгах, совокупно взятых, далеко не найдешь такого сумасшедшего выдумщика, по образу Лео Ауфман!

— Ты уезжаешь — да ажно безграмотный испробовала, который такое Машина счастья! — запротестовал он. — Попробуй примерно разок, и, уже конечно, твоя милость не долго думая но однако распакуешь равным образом останешься!

— «Том Свифт да его лепистрический истребитель», а сие чье? Угадать нетрудно.

И Лина, гордо фыркнув, протянула книгу мужу.


К вечеру однако книги, посуда, комбинация да костюм были поделены — одна сюда, одна туда; четверка сюда, фошка туда; десяток сюда, десяток туда. У Лины Ауфман воротила пошла в объезд через сих счетов, равно возлюбленная присела отдохнуть.

— Ну ладно, — выдохнула она. — Пока моя персона никак не уехала, Лео, попробуй, докажи мне, ась? сие безвыгодный сообразно твоей вине ни во нежели безграмотный повинным детьми снятся страшные сны.

Лео Ауфман молчаливо повел жену во сумерки. И смотри возлюбленная целесообразно на пороге огромным, вышиной во восемь футов, оранжевым ящиком.

— Это равным образом убирать счастье? — осторожно спросила она. — Какую но кнопку ми нажать, дабы автор стала рада да счастлива, по всем статьям довольна да здорово признательна?

А около них еще собрались однако дети.

— Мама, безвыгодный надо, — сказал Саул.

— Должна а мы знать, по отношению нежели прошу судьбу, Саул, — возразила Лина.

Она влезла во Машину, уселась и, качая головой, посмотрела с того места в мужа.

— Это нужно ни капельки далеко не мне, а тебе, несчастному неврастенику, какой-никакой стал в всех кричать.

— Ну, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас самоё увидишь.

И закрыл дверцу.

— Нажми кнопку! — закричал он. Раздался щелчок. Машина несильно вздрогнула, как бы большая выжлец изумительный сне.

— Папа, — из тревогой позвал Саул.

Слушай! — ответил Лео Ауфман.

Сперва постоянно было тихо, всего только Машина подрагивала — эдак во ее глубине скрыто двигались зубцы равно колесики.

— С мамой в дальнейшем нисколько безвыгодный случилось? — спросила Ноэми.

— Ничего, ей в дальнейшем хорошо. Вот сейчас… Вот! Из Машины послышался бас Лины Ауфман:

— Ах!.. О!.. — Голос был изумленный. — Нет, вам всего только посмотрите! Это Париж! — И помощью минуту: — Лондон! А сие Рим! Пирамиды! Сфинкс!

— Вы слышите, дети: сфинкс! — шепнул Лео Ауфман да засмеялся.

— Духами пахнет! — от удивлением воскликнула Лина Ауфман.

Где-то граммофон втихомолку заиграл «Голубой Дунай» Штрауса.

— Музыка! Я танцую!

— Ей только лишь кажется, что-то возлюбленная танцует, — поведал миру Лео Ауфман.

— Чудеса! — сказала на Машине Лина. Лео Ауфман покраснел.

— Вот зачем следственно жена, которая понимает своего мужа! И тогда Лина Ауфман заплакала во Машине счастья. Улыбка сбежала от губ изобретателя,

— Она плачет, — сказала Ноэми.

— Не может сего быть!

— Плачет, — подтвердил Саул.

— Да безвыгодный может симпатия плакать! — И Лео Ауфман, огорошенно моргая, прижался ухом ко стенке Машины. — Но… да… плачет, в качестве кого маленькая…

Он открыл дверцу.

— Постой. — Лина сидела на Машине, равным образом сырость ручьем катились в области ее щекам. — Дай ми доплакать. И возлюбленная до этих пор одну каплю поплакала. Ошеломленный, Лео Ауфман выключил свою Машину.

— Какое но сие счастье, одно горе! — всхлипывала его жена. — Ох, равно как тяжко, неуклонно душа разрывается… — Она вылезла с Машины. — Сначала тама был Париж…

— Что ж тута плохого?

— Я на жизни равным образом никак не мечтала побыть во Париже. А пока что твоя милость навел меня получай сии мысли. Париж! И беспричинно ми эдак захотелось во Париж, а все же аз многогрешный с удовольствием знаю, ми его никогда в жизни безграмотный видать.

— Машина, во общем-то, далеко не хуже.

— Нет, хуже! Я сидела со временем равно знала, сколько постоянно сие обман.. — Не плачь, мама!

Лина посмотрела нате мужа большими черными глазами, полными слез.

— Ты заставил меня танцевать. А автор сих строк невыгодный танцевали уж двадцать лет.

— Завтра но сведу тебя сверху танцы!

— Нет, как бы не так! Это неважно, равным образом правильно, зачем неважно. А видишь твоя Машина уверяет, предлогом сие важно! И ваш покорный слуга начинаю ей верить! Ничего, Лео, всегда пройдет, ваш покорнейший слуга всего уже хоть сколько-нибудь поплачу.

— Ну а снова ась? плохо?

— Еще? Твоя инструмент говорит: «Ты молодая». А пишущий эти строки уж далеко не молодая. Она до сей времени лжет, каста Машина грусти!

— Почему но грусти?

Лина ранее маленько успокоилась.

— Я тебе скажу, на нежели твоя ошибка, Лео: твоя милость забыл альфа и омега — раным-ранехонько либо время упущено во всех отношениях придется находить выход с положения с этой фокусы равно опять двадцать пять умывать грязную посуду равно стелить постели. Конечно, нонче сидишь после этого внутри, вечерняя заря длится чуток безграмотный целую вечность, равным образом пятый океан таковский душистый, беспричинно теплецо равным образом хорошо. И все, что такое? желательно бы продлить, на самом деле длится да длится. А на флэту наше будущее ждут обеда, равно у них оборваны пуговицы. И потом, нуте басить честно: сколечко времени позволено впялиться бери закат? И кому нужно, в надежде освещение продолжался целую вечность? И кому нужно вечное тепло? Кому нужен неистощимый аромат? Ведь ко всему этому привыкаешь да уж нетрудно перестаешь замечать. Закатом важно наглядеться не мог минуту, ну-кася две. А следом охота чего-нибудь другого. Уж таково устроен человек, Лео. Как твоя милость был способным насчет сие забыть?

— А вы пишущий эти строки забыл?

— Мы благодаря чего да любим закат, сколько симпатия иногда лишь только единственный разок на день.

— Но сие жуть грустно, Лина.

— Нет, коли бы симпатия длился всегда да предварительно смерти надоел бы нам, вона сие было бы углубленно грустно. Значит, твоя милость ес двум ошибки. Во-первых, задержал равным образом продлил то, почто вечно проходит быстро. Во-вторых, принес сюда, во отечественный двор, то, ась? шелковица присутствовать отнюдь не может, да безвыездно стало наоборот, начинаешь думать: «Нет, Лина Ауфман, твоя милость сроду невыгодный поедешь путешествовать, отнюдь не похоже тебе Парижа. И Рима тоже». Но тем далеко не менее аз многогрешный равным образом самочки сие знаю, дьявол но ми напоминать? Лучше забыть, влачить свою лямку равным образом безграмотный ворчать.

Лео Ауфман прислонился ко Машине, цирлы у него подкашивались. И не без; удивлением отдернул обожженную руку,

— Как а в эту пору быть, Лина? — спросил он.

— Вот литоринх сего мы далеко не знаю. Но всего-навсего непостоянно сия штука, стоит только здесь, меня постоянно сезон хорош стремиться ко ней равным образом Саула тоже, в духе прошлой ночью: знаем, который по-глупому равно ни ко чему, а всё-таки одинаково захочется корпеть на этом ящике да всматриваться держи далекие края, идеже нам вечно невыгодный бывать, да произвольный крат автор сих строк будем плакать, равным образом такая дом тебе положительно далеко не годится.

— Ничего отнюдь не понимаю, — сказал Лео Ауфман. — Как но сие моя персона приблизительно оплошал? Дай-ка ваш покорный слуга самостоятельно посмотрю, по-видимому ли твоя милость говоришь. — Он уселся во Машину. — Ты малограмотный уйдешь?

— Мы тебя подождем, — сказала Лина.

Он закрыл дверцу. Чуть помедлил на теплой тьме, следом нажал кнопку, откинулся отворотти-поворотти равным образом поуже добро был вкусить блаженство яркими красками да музыкой, однако шелковица раздался крик:

— Пожар, папа! Машина горит!

Кто-то забарабанил во дверцу. Лео вскочил, ударился головой равно упал, только шелковица дверца поддалась, да сыновья вытащили его наружу. Позади хоть сколько-нибудь негромко взорвалось. Вся фамилия кинулась бежать. Лео Ауфман оглянулся равным образом ахнул,

— Саул! — выкрикнул он, задыхаясь. — Вызови пожарную команду!

Саул кинулся было со двора, хотя Лина схватила его из-за рукав.

— Подожди, — сказала она.

Из Машины вырвался чесалка пламени, раздался уже единовластно слабый взрыв. Когда Машина разгорелась равно как следует, Лина Ауфман кивнула.

— Ну вот, Саул, в настоящий момент допускается благовестить на пожарную команду.


Все, соседи равно далеко не соседи, сбежались получи и распишись пожар. Были здесь равно дедулька Сполдинг, да Дуглас, равным образом Том, равно примерно совершенно обитатели их квартала, да сколько-нибудь стариков изо иной части города, в чем дело? следовать оврагом, равным образом совершенно ребятишки с шести окрестных кварталов. А мелюзга Лео Ауфмана стояли впереди всех равно архи гордились — вишь какое отличное страсть вырывается из-под крыши их гаража!

Дедушка Сполдинг пригляделся для высокому — подо самое сварог — столбу дыма равным образом вполголоса спросил:

— Лео, сие она? Ваша Машина счастья?

— Счастья либо — либо несчастья — на этом пишущий эти строки когда-нибудь разберусь да тут-то отвечу вам, — сказал Лео.

Лина Ауфман стояла во темноте равно смотрела, на правах бегают по мнению двору пожарники; перед разлукой стоянка из грохотом рухнул.

— Тебе далеко не не к чему век во этом разбираться, Лео, — сказала она, — Просто оглянись вокруг. Подумай. Помолчи немного. А в дальнейшем приди да скажи мне. Я буду на доме, нужно влепить книги навыворот держи полки, наложить одежду назад во шкафы, обработать ужин. Мы равно где-то запоздали со ужином, смотри, наравне сумрачно получи улице. Пойдемте, дети, сос маме.


Когда пожарные да соседи ушли, Лео Ауфман остался не без; дедушкой Сполдингом, Дугласом равным образом Томом; однако они задумчиво смотрели получай догорающие остатки гаража. Лео ткнул ногой на мокрую золу да не торопясь высказал то, который лежало сверху душе:

— Первое, что-то узнаешь во жизни, — сие сколько твоя милость дурак. Последнее, аюшки? узнаешь, — сие сколько твоя милость всегда оный но дурак. Многое передумал ваш покорный слуга вслед безраздельно всего час. И сказал себе: согласен тогда твоя милость слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи парение тому назад, да возлюбленная всегда вновь работает: далеко не ввек одинаково хорошо, нет, же все же работает. И возлюбленная всегда пора здесь.

— А пожар… — начал было Дуглас.

— Да, конечно, пожар, гараж! Но Лина права, до второго пришествия соображать по-над сим незачем: то, что-то сгорело во гараже, невыгодный имеет никакого связи ко счастью.

Он поднялся в соответствии с ступеням крыльца равным образом поманил их из-за собой.

— Вот, — шепнул Лео Ауфман. — Посмотрите на окно. Тише, не долго думая вас всё-таки увидите.

Дедушка Сполдинг, Дуглас равно Том оробело заглянули во большое окно, выходившее возьми улицу.

И там, во теплом свете лампы, они увидели то, почто хотел им выказать Лео Ауфман. В столовой ради маленьким столиком Саул да Маршалл играли во шахматы. Ревекка накрывала верстак ко ужину. Ноэми вырезала изо бумаги платья интересах своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал в области рельсам шухерной паровоз. Дверь на кухню была открыта: там, во облаке пара, Лина Ауфман вынимала изо духовки дымящуюся кастрюлю со жарким. Все руки, целое лица жили да двигались. Из-за стекол символически слышно доносились голоса. Кто-то звучно распевал песню. Пахло свежим хлебом, да следовательно было, который сие — самый форменный хлеб, какой-никакой безотлагательно намажут настоящим маслом. Тут было все, который надо, да по сию пору сие — живое, неподдельное.

Дедушка, Дуглас равным образом Том обернулись да поглядели сверху Лео Ауфмана, а оный неотрывно смотрел во окно, да красный рефлекс лампы лежал в его лице.

— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое равно есть.

Сперва от тихой грустью, далее из живым удовольствием равно к концу со спокойным одобрением дьявол следил, в духе движутся, цепляются товарищ вслед друга, останавливаются равным образом еще раз как по писаному равно точно вертятся целое винтики равно колесики его домашнего очага.

— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья.

Через подождите его поуже далеко не было подо окном.

Дедушка, Дуглас равно Том видели, вроде симпатия захлопотал во доме — ведь поправит что-нибудь, в таком случае передвинет, так складку разгладит, ведь пылинку сдует — такого склада а деловитый винт большой, удивительной, век тонкой, всегда таинственной, бессменно движущейся машины.

А потом, безграмотный переставая улыбаться, они спустились от крыльца во прохладную летнюю ночь.


Два раза во годочек вот дворишко выносили взрослые хлопающие ковры да расстилали их получи лужайке, идеже они были капли малограмотный для месту равно казались какими-то необитаемыми. Потом с на родине выходили мамуся равным образом бабушка, во руках они несли по образу предлогом спинки красивых плетеных кресел, сколько стоят на парке у павильона от газированной водой. Каждому вручали эдакий трезубец со широкой плетеной верхушкой, равным образом постоянно — Дуглас, Том, бабушка, прабабушка равно матерь — становились на объединение надо пыльными узорами старой Армении, аккуратно сборище ведьм равным образом домовых. Затем сообразно знаку прабабушки — еле симпатия мигнет сиречь подожмет цедильня — целое вскидывали цепы да принимались лишенный чего передышки примолачивать ковры.

— Вот тебе, вот, — приговаривала прабабушка. — Бейте блох, мальчики, безвыгодный жалейте равно вшей!

— Ну ась? твоя милость такое говоришь! — осуждающе замечала ей бабушка.

Все смеялись. Вокруг бушевала пыльная буря, равно саркастический переходил во кашель.

Вихри корпии, струи песка, золотистые хлопье трубочного табака взвивались на микроклимат да трепетали, подбрасываемые однако новыми равным образом новыми ударами. Останавливаясь, дай тебе передохнуть, мальчики видели жмых своих башмаков равным образом башмаков взрослых, тысячу однажды отпечатавшиеся бери узорах ковра, — ориентальный иллюстрация в таком случае исчезал, в таком случае появлялся снова вкупе от мерным прибоем ударов, сколько омывал его берега.

— Вот тута твой хозяин пролил кофе. — И бабенька ударила сообразно ковру.

— А на этом месте твоя милость пролила сметану, — И прабабушка выбила с ковра необъятный веха пыли.

— Смотрите, здесь вполне пушок вытоптан. Ах, ребята, ребята!

— А во чернила, прабабушка!

— Глупости! У меня чернила лиловые, а сие обыкновенные, синие. Хлоп!

— Посмотрите, какую дорожку протоптали, — сие изо прихожей на кухню. Ох литоринх сия еда! Она инда львов ведет бери водопой. Давайте-ка повернем его другим боком.

— А может, без труда запереть однако двери да ни одной живой души далеко не впускать?

— Или пусть себе разуваются единаче во прихожей!

Хлоп, хлоп!

Наконец ковры развешаны получай веревках. Том разглядывает тиснение — хитроумные петли равным образом переплеты, цветы, какие-то загадочные фигуры, рисунок равным образом змеящиеся линии.

— Том, твоя милость в чем дело? стоишь? Выбивай!

— Занятно что ни говори глядеть всякие вещи, — говорит Том. Дуглас косо смотрит держи него.

— Что твоя милость немного погодя увидел?

— Да огульно город, людей, дома, смотри равно свой жилище — Хлоп! — Наша улица! — Хлоп! — А пошел убирайтесь отсюда то, черное, — овраг. — Хлоп! — Вот школа. — Хлоп! — А вона сия чудная заковырка — ты. Дуг! — Хлоп! — Вот прабабушка, бабушка, мама… — Хлоп! — Сколько а полет пролежал у нас текущий ковер?

— Пятнадцать.

— И аж пятнадцать парение по части нему топали! Даже видны отпечатки башмаков! — ахнул Том.

— Силен твоя милость болтать, парень, — сказала прабабушка.

— Тут приметно все, почто сотворилось у нас на доме следовать пятнадцать лет. — Хлоп! — Конечно, сие всегда прошлое, а аз многогрешный могу равным образом будущие времена увидать. Вот без дальних разговоров зажмурюсь, а в дальнейшем — р-раз! — посмотрим в сии рисунок да приёмом увижу, идеже да мы вместе с тобой будущее будем разгуливать равным образом бегать.

Дуглас перестал мотать выбивалкой.

— А почто вновь твоя милость со временем видишь?

— Главным образом нитки, — вставила прабабушка. — Тут лишь только равно осталась одна основа. Сразу видно, во вкусе его ткали.

— Верно, — загадочно сказал Том. — В эту сторону ниточки равным образом на ту тоже. Я однако вижу. Черти рогатые. Грешники во аду. Хорошая непогода равно плохая. Прогулки. Праздничные обеды. Земляничные пиры. — Он вместе с важным видом тыкал выбивалкой так во одно, так во другое район ковра.

— Да с твоей точки зрения выходит, что такое? моя персона держу тута какой-то пансион, — сказала бабушка, весь красная равно запыхавшаяся.

— Тут весь видно, на худой конец равно невыгодный архи ясно. Дуг, твоя милость нагни голову на сторону равным образом зажмурь единолично глаз, всего лишь безвыгодный совсем. Конечно, под покровом ночи что ль лучше, от случая к случаю ала-кийиз во комнате, равно юпитер горит, равным образом вообще. Тогда тени бывают самые разные, кривые равным образом косые, светлые да темные, равно видно, что ниточки разбегаются нет слов до сей времени стороны: пощупаешь ворс, погладишь, а возлюбленный как бы шкурница какого-нибудь зверя. И пахнет наравне пустыня, правда-правда. Жарой пахнет равным образом песком — наверно, этак пахнет очерствелый гроб, идеже лежит мумия. Смотри, знаешь красненькое пятно? Это футляр Машина счастья!

— Просто кетчуп из какого-то сандвича, — сказала мама.

— Нет, Машина счастья, — возразил Дуглас, равным образом ему итак грустно, зачем да туточки возлюбленная горит. Он таково надеялся получай Лео Ауфмана, стрела-змея у него-то всё-таки пойдет в духе надо, возлюбленный всех заставит улыбаться, да кажинный раз, когда-никогда земля, повернувшись с солнца, накренится ко черным безднам вселенной, махонький гироскоп, что сидит у Дугласа что-то около внутри, довольно вертеть ко солнцу. И вишь Лео Ауфман самую малость в дальнейшем прошляпил — равно осталась только лишь горка золы согласен пепла.

Хлоп! Хлоп! Дуглас из принудительным путем ударил выбивалкой.

— Смотрите, смотри Зеленый гальванический автомобильчик! Мисс Ферн! Мисс Роберта! — сказал Том. — Би-ип! Би-ип!

Хлоп!

Все рассмеялись.

— А вишь твои силуэт жизни, Дуг, они по сию пору во узлах. Слишком бог не обидел кислых яблок! И соленые огурцы преддверие сном!

— Которые? Где? — закричал Дуглас, всматриваясь на рисунок ковра.

— Вот сия — чрез год, каста — сквозь два, а каста — при помощи три, фошка равно число лет.

Хлоп! Проволочная выбивалка зашипела, в точности змея.

— А смотри буква — нате всю остальную жизнь, — сказал Том. Он ударил соответственно ковру от таковой силой, что-нибудь все пылеотражатель пяти тысяч столетий рванулась изо потрясенной ткани, получи мгновенье замерла во воздухе, — равно в эту пору Дуглас стоял, зажмурясь, равно старался на худой конец что-нибудь подметить на переплетающихся нитях да пестрых разводах ковра, армия армянской пыли бесшумно обрушилась в него да безвозвратно погребла его сверху глазах у всех родных…


Старая обращение Бентли равно хозяйка никак не могла бы сказать, как бы всегда сие началось. Она много раз видела детей во бакалейной лавке — согласно правилам мошки тож обезьянки, мелькали они посреди кочанов капусты да связок бананов, равным образом симпатия улыбалась им, равно они улыбались на ответ. Миссис Бентли видела, в духе они бегают в зимнее время объединение снегу, оставляя в нем следы, в качестве кого вдыхают осенний смог получи и распишись улицах, а рано или поздно цветут яблони — стряхивают вместе с плеч облака душистых лепестков, же симпатия вовек их отнюдь не боялась. Дом у нее на образцовом порядке, каждая пустое нате своем привычном месте, полы завсегда в полную силу выметены, продовольствие осторожно заготовлена впрок, шляпные булавки воткнуты на подушечки, а ящики комода на спальне дополна набиты всякой всячиной, ась? накопилась вслед за долгие годы.

Миссис Бентли была девица бережливая. У нее хранились старые билеты, театральные программы, обрывки кружев, шарфики, железнодорожные пересадочные билеты — словом, целое приметы равным образом свидетельства ее долгой жизни.

— У меня груда пластинок, — говорила она. — Вот Карузо: сие было на Нью-Йорке, на девятьсот шестнадцатом; ми тут было шестьдесят, да Евгений был до данный поры жив… А вишь Джун Мун — это, кажется, девятьсот двадцать четвертый год, Иван только лишь зачем умер…

Вот сие было, пожалуй, самым большим огорчением во ее жизни: то, зачем возлюбленная значительнее сумме любила слушать, испытывать равно ощущать, ей уберечь далеко не удалось. Евгений остался километров на лугах, возлюбленный лежит дальше во ящике, а комод верно спрятан по-под травами, а надо ним написано число… да в настоящий момент ей ни аза через него безвыгодный осталось, только лишь большой послушный цилиндр, посох несомненно воскресный костюм, почто висит во гардеробе. А весь остальное пожрала моль.

Но обращение Бентли сохранила все, что такое? могла. Пять планирование назад, когда-когда возлюбленная переехала на сей город, возлюбленная привезла со собою огромные черные сундуки — там, пересыпанные шариками нафталина, лежали смятые платья во розовых цветочках да хрустальные вазочки ее детства. Покойный хозяин владел всякого рода недвижимым имуществом на разных городах, равно симпатия передвигалась изо одного города на другой, чисто пожелтевшая ото времени шахматная персона изо слоновой кости, продавая по сию пору подряд, непостоянно безвыгодный очутилась здесь, во чужом, незнакомом городишке, окруженная своими сундуками равно темными уродливыми шкафами равно креслами, застывшими соответственно углам, лже- издавна вымершие звери во допотопном зоологическом саду.

Происшествие от детьми произошло на середине лета. Миссис Бентли вышла с дому побрызгать неприрученный сильванер у себя сверху парадном крыльце да увидела, что-то для лужайке хладнокровно разлеглись двум девочки равно мальчик, — свежескошенная былие покалывала их голые щипанцы равным образом ноги, равным образом сие им приметно нравилось.

Миссис Бентли добродушно улыбнулась по всем статьям своим желтым морщинистым лицом, равно на эту секунду по вине угла появилась медведка вместе с мороженым. Точно оркестрик крошечных эльфов, симпатия вызванивала ледяные мелодии, острые равно колючие, наравне лязг хрустальных бокалов на умелых руках, созывая да маня для себя всех вокруг. Дети точно по волшебству но сели равным образом безвыездно разом, будто семечки ко солнцу, повернули головы на сторону тележки.

— Хотите мороженого? — спросила обращение Бентли равно окликнула: — Эй, сюда!

Тележка остановилась, звякнули монетки, равным образом на руках у госпожа Бентли очутились бруски душистого льда. Дети от полным ртом поблагодарили ее да принялись не без; любопытством осматривать — с башмаков возьми пуговицах впредь до седых волос.

— Дать вы немножко? — спросил мальчик.

— Нет, детка. Я поуже старая, равно ми ни вот столько безвыгодный жарко. Я, наверно, безграмотный растаю ажно на самый знойный день, — засмеялась обращение Бентли.

Со сладкими сосульками на руках мелкота поднялись получай тенистое паперть равным образом уселись рядышком получи и распишись ступеньку.

— Меня зовут Элис, сие Джейн, а сие — Том Сполдинг.

— Очень приятно. А ваш покорнейший слуга — обращение Бентли. Когда-то меня звали Элен.

Дети во изумлении уставились получи и распишись нее.

— Вы отнюдь не верите, что-нибудь меня звали Элен? — спросила обращение Бентли.

— А мы малограмотный знал, зачем у старух иногда имя, — жмурясь ото солнца, ответил Том.

Миссис Бентли насухо засмеялась.

— Он хочет сказать, старух отнюдь не называют соответственно имени, — пояснила Джейн.

— Когда тебе бросьте столько лет, как много ми сейчас, дружок, тебя как и последняя вязальная игла в колеснице невыгодный достаточно прозывать Джейн. Стариков вечно величают жуть при полном параде — токмо «мистер» сиречь «миссис», малограмотный иначе. Люди помоложе безвыгодный хотят именовать старуху Элен. Это важно ахти легкомысленно.

— А сколечко вы лет? — спросила Элис.

— Ну, автор помню ажно птеродактиля, — улыбнулась госпожа Бентли.

— Нет, правда, сколько?

— Семьдесят два.

Дети задумчиво пососали близкие ледяные лакомства.

— Да-а, медянка сие бабушка круглым счетом старая, — сказал Том.

— А тем малограмотный менее мы чувствую себя где-то же, по образу тогда, при случае была на вашем возрасте, — сказала госпожа Бентли.

— В нашем?

— Конечно. Когда-то моя особа была такого склада но хорошенькой девчуркой, наравне ты, Джейн, равно ты, Элис. Дети молчали.

— В нежели дело?

— Ни во чем.

Джейн поднялась сверху ноги.

— Как, нешто ваша сестра еще уходите? Даже никак не доели мороженое… Что-нибудь случилось?

— Мама завсегда говорит, в чем дело? обманывать нехорошо, — заметила Джейн.

— Конечно, нехорошо. Очень плохо, — подтвердила госпожа Бентли.

— И слушать, рано или поздно врут, — как и нехорошо.

— Кто но тебе соврал, Джейн? Джейн взглянула получи и распишись госпожа Бентли да стесненно отвела глаза.

— Вы.

— Я? — Миссис Бентли засмеялась равным образом приложила сморщенную руку для тощей груди. — Про что-нибудь же?

— Про себя. Что вас были девочкой. Миссис Бентли выпрямилась равно застыла.

— Но моя персона равно да была девочкой, экий же, во вкусе ты, только лишь несть парение назад.

— Пойдем, Элис. Том, пошли.

— Постойте, — сказала обращение Бентли. — Вы что, малограмотный верите мне?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, безграмотный верим.

— Но сие прямо смешно! Ведь определенно же: однако как-то были молодыми!

— Только безграмотный вы, — опустив глаза, малость слышно шепнула Джейн, точно бы насчет себя. Ее коклюшка через мороженого упала во лужицу ванили бери крыльце.

— Ну, конечно, ми было да восемь, да девять, равным образом червон лет, в такой мере же, вроде во всем вам.

Девочки хихикнули, но, спохватившись, в тот же миг умолкли.

Глаза обращение Бентли сверкнули.

— Ладно, никак не могу аз многогрешный все утро грызться минус толку не без; маленькими глупышами. Ясное дело, ми в свою очередь в своё время было цифра лет, да автор этих строк была такая а глупая.

Девочки засмеялись. Том конфузливо поежился.

— Вы прямо-таки шутите, — постоянно покамест смеясь, сказала Джейн. — По правде, вы отроду неграмотный было десяти лет, да?

— Ступайте домой! — сразу крикнула госпожа Бентли, ей итак выше сил человеческих подина их взглядами. — Нечего тутовник смеяться!

— И вы окончательно далеко не зовут Элен?

— Разумеется, меня зовут Элен!

— До свиданья! — чрез усмешка крикнули девочки, убегая по части лужайке; Том поплелся после ними. — Спасибо после мороженое!

— Я равным образом во классы играла! — крикнула им вдогонку обращение Бентли, хотя их поуже безграмотный было.


Весь день-деньской позже сего обращение Бентли раздраженно громыхала чайниками равным образом кастрюлями, вместе с шумом готовила близкий бедный еда равно так равно мастерство подходила ко двери во надежде застигнуть сих дерзких дьяволят — полоз наверно они бродят где-нибудь рукой подать да смеются. Впрочем… разве возлюбленная равно увидит их снова, почто им сказать? Да равно от экой стати они занимают ее мысли?

— Подумать только, — сказала госпожа Бентли, обращаясь ко изящной фарфоровой чашечке, расписанной букетиками роз. — В жизни покамест ноль без палочки безвыгодный сомневался, что-нибудь равным образом автор этих строк во время оно была девочкой. Это несообразно равным образом жестоко. Я ни на копейку безграмотный горюю, аюшки? аз многогрешный уж старая… приблизительно невыгодный горюю. Но выхватить у меня чистота — давай стрела-змея да

Ей казалось — мелкота бегут вон подина дуплистыми деревьями, унося во холодных пальцах ее юность, незримую в духе воздух.

После ужина госпожа Бентли, хозяйка невыгодный предвидя зачем, от бессмысленным упорством наблюдала, что ее руки, верно чета призрачных перчаток для спиритическом сеансе, собирают во опрысканный назализованный шаль некие необходимые предметы. Потом симпатия вышла сверху крылечко да простояла там, отнюдь не шевелясь, добрых полчаса.

Наконец, внезапно, верно спугнутые ночные птицы, мимо пронеслись дети, а возглас госпожа Бентли остановил их получи и распишись лету:

— Что, госпожа Бентли?

— Поднимитесь ко ми сверху крыльцо, — приказала она. Девочки повиновались, вдогонку поднялся равным образом Том.

— Что, госпожа Бентли?

Они испытно нажимали сверху изречение «миссис», наравне так сказать сие равно было ее сегодняшнее имя.

— Я хочу представить вы сколько-нибудь аспидски дорогих ми вещей.

Миссис Бентли развернула раздушенный узелок равно первое дело заглянула на него сама, в точности ожидала отрыть со временем черт-те что удивительное да на себя. Потом вынула маленькую круглую гребенку, держи ней поблескивали фальшивые бриллиантики.

— Я носила ее во волосах, когда-никогда ми было девять лет, — объяснила она.

Джейн повертела гребенку на руке.

— Очень мило.

— Покажи-ка! — закричала Элис.

— А вишь крохотное колечко, аз многогрешный носила его, когда-никогда ми было восемь лет, — продолжала госпожа Бентли. — Видите, сейчас оно неграмотный лезет ми возьми палец. Если оценить возьми свет, видна Пизанская башня, кажется, что-то возлюбленная остались считанные часы упадет.

— Ну покажи мне, Джейн!

Девочки передавали кольцо корешок другу, равным образом перед разлукой оно очутилось бери пальце у Джейн.

— Смотрите, оно ми по образу раз! — воскликнула она.

— А ми — гребенка! — изумилась Элис.

Миссис Бентли вынула с платка порядочно камешков.

— Вот, — сказала она. — Я на них играла, в отдельных случаях была маленькая.

Она подбросила камешки, равным образом они упали сверху паперть причудливым созвездием.

— А ныне взгляните. — И бабка злорадно подняла начинай подъем раскрашенную фотографию, собственный первый козырь. Фотография изображала обращение Бентли семи планирование ото роду, во желтом, пышном, что бабочка, платье, вместе с золотистыми кудрями, синими-пресиними глазами равным образом пухлым ротиком херувима.

— Что сие из-за девочка? — спросила Джейн.

— Это я!

Элис равно Джейн впились глазами во фотографию.

— Ни капельки никак не похоже, — попросту сказала Джейн. — Кто хочешь может выхлопотать себя такую карточку.

Они подняли головы равным образом целую вечность вглядывались во морщинистое лицо.

— А у вы кушать сызнова карточки, обращение Бентли? — спросила Элис. — Какие-нибудь попозже? Когда вас было пятнадцать лет, равным образом двадцать, равно сорок, равно пятьдесят?

И девочки победоносно захихикали.

— Я далеко не неграмотный обязана нисколько вы показывать, — сказала госпожа Бентли.

— А пишущий сии строки окончательно малограмотный обязаны вас верить, — возразила Джейн.

— Но так-таки буква фотоснимок доказывает, в чем дело? равно моя особа была девочкой!

— На ней какая-то другая девочка, может статься нас. Вы ее у кого-нибудь взяли.

— Я равно замужем была!

— А идеже а мистер Бентли?

— Он издавна умер. Если бы дьявол был в ту же минуту здесь, возлюбленный бы рассказал вам, какая ваш покорный слуга была молоденькая да хорошенькая на двадцать неуд года.

— Но его тогда нету, да околесица возлюбленный неграмотный может рассказать, равным образом ни плошки сие отнюдь не доказывает.

— У меня снедать брачное свидетельство.

— А может, вас его равным образом у кого-нибудь взяли. Нет, ваш брат найдите такого человека, чтоб сказал, почто видел вам от силы полет обратно равным образом вы было червон лет, — вишь между тем мы поверю, почто вам во самом деле были молодая. — И Джейн ажно зажмурилась, уверенная на своей правоте.

— Тысячи людей видели меня во так время, а они уж умерли, дурочка, тож больны, либо — либо живут на других городах. А на вашем городе мы никак не знаю ни души, аз многогрешный опять-таки решительно новобрачный туточки поселилась, равно пустое место на этом месте неграмотный видел меня молодой.

— Ага, то-то! — И Джейн подмигнула Тому да Элис. — Никто никак не видел!

— Да минуточку же! — Миссис Бентли схватила девочку после руку. — Таким вещам верят минуя всяких доказательств. Когда-нибудь ваша сестра будете такие но старые, вроде я. И вас в свою очередь людишки неграмотный станут верить. Они скажут: «Нет, сии старые вороны никогда в жизни далеко не были ласточками, сии совы далеко не могли состоять иволгами, сии попугаи невыгодный были певчими дроздами». Да, да, придет воскресенье — равно вас станете такими же, в качестве кого я!

— Ну нет, — ответили девочки. — Ведь истина сего безграмотный может быть? — спрашивали они доброжелатель друга.

— Вот увидите, — сказала госпожа Бентли. А для себя думала: господи боже, детишки лакомиться дети, а старухи глотать старухи, равным образом в лоне ними пропасть. Они никак не могут передать себе, в качестве кого меняется человек, если бы безвыгодный видели сего собственными глазами.

— Вот ты, — обратилась симпатия для Джейн, — ну? твоя милость неграмотный замечала, ась? твоя маманюшка не без; годами меняется?

— Нет, — ответила Джейн. — Она всякий раз была такая, как бы теперь.

И сие правда. Когда живешь всегда срок неподалёку вместе с людьми, они невыгодный меняются ни возьми йоту. Вы изумляетесь происшедшим на них переменам, всего-навсего ежели расстаетесь надолго, бери годы. И госпожа Бентли внезапно показалось, в чем дело? возлюбленная аж семьдесят двоечка лета мчалась во грохочущем черном поезде, равным образом смотри напоследках колонна остановился у вокзала равным образом целое кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

— Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, — сказала Джейн. — Спасибо вслед колечко, оно ми во самый раз.

— Спасибо ради гребенку, возлюбленная беда красивая.

— Спасибо вслед карточку праздник девочки.

— Погодите! — закричала обращение Бентли им позже (они сделано сбегали согласно ступенькам). — Отдайте! Это всегда мое!

— Не надо, — попросил Том, догоняя девочек. — Отдайте.

— Нет, симпатия по сию пору сие украла. Это целое манатки какой-то девочки, а симпатия их просто-напросто украла. Спасибо! — покамест однова крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, хотя они исчезли, безошибочно мотыльки во ночи.

— Простите, — сказал Том. Он паки стоял в лужайке равно глядел в обращение Бентли. Потом равно дьявол ушел.

«Они унесли мое колечко, равно мою гребенку, да фотографию, — думала обращение Бентли; возлюбленная стояла нате крыльце равным образом весь дрожала. — И синь порох далеко не осталось, совершенно ничего! Ведь сие была деление моей жизни!»

Ночью, в горизонтальном положении середи своих сундуков равно безделушек, симпатия долгие тикалы невыгодный смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные на стопки лоскуты, проказа равно страусовые перья равным образом говорила вслух:

— Да полно, мое ли весь это?

Может быть, прямо-таки бабушка пытается вбить в голову себя, аюшки? да у нее было прошлое? В конце концов, почто минуло, того хлеще в отлучке равным образом вовек далеко не будет. Человек живет сегодня. Может, симпатия равно была во времена оны девочкой, так пока что сие еще всегда равно. Детство миновало, да его значительнее неграмотный вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая фартук трепетала в темной трости, аюшки? стояла у стены близко со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, равно симпатия со негромким стуком упала стоймя во клякса лунного света нате полу. Сверкнул золотисто-золотой набалдашник. Это была парадная тростка ее покойного мужа. Казалось, дьявол указывает ею немедленно бери госпожа Бентли, во вкусе сие бывало, нет-нет да и они — аспидски редко! — ссорились равным образом спирт увещевал ее своим мягким, печальным равно рассудительным голосом.

— Дети правы, — сказал бы некто ей. — Они у тебя нисколько неграмотный украли, дорогая. Все сие еще малограмотный принадлежит тебе. Оно принадлежало той, другой породы тебе, равно сие было приближенно давно.

Господи, подумала госпожа Бентли. И тут, можно представить зашипел эгутер старинного фонографа подина стоический иголкой, возлюбленная прямо услышала родной совещание из мужем. Мистер Бентли, таковский подтянутый, ажно немножко чопорный, от розовой гвоздикой в безукоризненном лацкане, говорил ей:

— Дорогая, твоя милость коврижки малограмотный можешь понять, в чем дело? пора никак не целесообразно возьми месте. Ты завсегда хочешь задерживаться такой, кой была прежде, а сие невозможно: все же ноне твоя милость уж никак не та. Ну с экой сие радости твоя милость бережешь сии старые билеты равным образом театральные программы? Ты попозже будешь всего только огорчаться, глядючи бери них. Выкинь-ка их полегче вон.

Но симпатия неуступчиво хранила безвыездно билеты равным образом программы.

— Это малограмотный поможет, — говорил мистер Бентли, попивая личный чай. — Как бы твоя милость ни старалась сохраняться прежней, твоя милость до этого времени одинаково будешь всего-навсего такой, какая твоя милость сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять планирование человеку кажется, сколько ему век было девять да век беспричинно равно довольно девять. В число некто уверен, что-нибудь всю долгоденствие оставался получи этой прекрасной грани зрелости. А когда-когда ему minet семьдесят — ему во всякое время равно невозвратимо семьдесят. Человек живет во настоящем, до скорого свидания ведь молодое нынешнее иначе прожитое настоящее; да иного некто отроду безграмотный увидит равно безграмотный узнает.

Это был сам с немногих равно адски дружеских споров во их мирной семейной жизни. Евгений ввек отнюдь не одобрял ее склонности вербовать памятки что до прошлом.

— Будь тем, который твоя милость есть, поставь крестовина получи том, нежели твоя милость была, — говорил он. — Старые билеты — обман. Беречь всякое старый хлам — лишь стремиться обмануть себя.

Был бы симпатия жив сегодня, в чем дело? бы дьявол сказал?

— Ты бережешь коконы, с которых ранее вылетела бабочка, — сказал бы он. — Старые корсеты, во которые твоя милость сделано вовек никак не влезешь. Зачем но их беречь? Доказать, что-то твоя милость была в своё время молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь твоя милость ранее никак не та, ась? нате фотографиях.

— А письменные сведения подо присягой?

— Нет, дорогая, фактически твоя милость далеко не число, малограмотный чернила, малограмотный бумага. Ты — никак не сии сундуки вместе с тряпьем равно пылью. Ты — только лишь та, ась? в этом месте сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей итак полегче дышать.

— Да, автор этих строк понимаю… Понимаю.

Трость от золотым набалдашником поблескивала на лунных бликах бери ковре.

— Утром аз многогрешный со во всех отношениях сим покончу, — сказала госпожа Бентли, обращаясь для трости. — Отныне автор этих строк буду лишь только тем, что такое? моя особа кушать сегодня. Да, решено, круглым счетом равным образом будет.

И симпатия уснула.


Утро настало зеленое, солнечное, во янус поуже атас стучались обе девочки.

— У вы глотать сызнова что-нибудь ради нас, госпожа Бентли? Еще какие-нибудь движимость пирушка девочки?

Миссис Бентли повела их изо прихожей во библиотеку.

— Возьми смотри это. — И возлюбленная протянула Джейн платье, на котором когда-то, во пятнадцать лет, играла донька мандарина. — И это, равно во это. — Она отдала чередование да увеличительное стекло. — Берите все, ась? хотите, — говорила обращение Бентли. — Книги, коньки, куклы, все… Все сие ваше.

— Наше?!

— Только ваше. И во что: сос ми во одном деле, моя особа собираюсь обзавестись получи заднем дворе внушительный костер. Нужно выколотить весь с сундуков равным образом стравить какой есть хлам, допустим его забирает старьевщик. Все сие поуже малограмотный мое. Ничего невозможно поддержать навеки.

— Мы поможем, — сказали девочки.

Миссис Бентли повела их для черный двор. Она захватила коробку спичек, девочки несли по части охапке всякой всячины.

И позже постоянно летига обе девочки да Том не раз сидели на ожидании в ступеньках крыльца госпожа Бентли, в духе пернатые сверху жердочке. А эпизодически слышались серебряные колокольчики мороженщика, плита отворялась равно с у себя выплывала госпожа Бентли, погрузив руку на кошелек со серебряной застежкой, равным образом аж получас они оставались в крыльце вместе, старик да дети, да смеялись, равным образом льдом таял, равным образом таяли шоколадные сосульки изумительный рту. Теперь под конец они стали добрыми друзьями.

— Сколько вас лет, обращение Бентли?

— Семьдесят два.

— А почем вас было полтинник полет назад?

— Семьдесят два.

— И вам отродясь далеко не были новобрачная равно ни в жизнь неграмотный носили лент равным образом чисто таких платьев?

— Никогда.

— А что вам зовут?

— Миссис Бентли.

— И вас всю век прожили во этом доме?

— Всю жизнь.

— И сроду малограмотный были хорошенькой?

— Никогда.

— Никогда-никогда из-за тысячу миллионов лет? В душной тишине летнего полудня девочки любознательно склонялись ко старой женщине да ждали ответа.

— Никогда, — отвечала обращение Бентли. — Никогда-никогда вслед за тысячу миллионов лет.


— Ты приготовил блокнот, Дуг?

— Конечно! — И Дуглас напропалую полизал карандаш.

— Что у тебя с годами еще записано?

— Все обряды.

— Четвертое июля, равно равно как делают солнечный напиток с одуванчиков, равным образом уже всякая чепуха, может статься того, вроде нате веранду вешают качели, да?

— Вот здесь сказано, когда-когда моя персона во сие летига ранний присест ел эскимо — первого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Какое а сие лето, сие пока что весна.

— Все равно, сие было во первоначальный раз, ибо пишущий эти строки равным образом записал. Купил новые теннисные туфли — двадцать пятого июня. В стержневой присест ходил босичком за траве — двадцать шестого июня. Бим-бом, бири-бом — побежали босиком! А для тебя в чем дело? записать, Том? Еще что-нибудь «в узловой раз»? Какой-нибудь пречудной обряд, может, ради каникулы, почитай того, в чем дело? ловили крабов на ручье иначе поймали водяного паука-скорохода?

— Еще последняя стержень в колеснице получи и распишись свете безвыгодный поймал водяного скорохода. Знаешь твоя милость такого человека, каковой его поймал? Ну-ка, подумай!

— Думаю.

— И что?

— Правильно. Никто невыгодный поймал. И невыгодный поймает, наверно. Они уже весть быстрые.

— Да безграмотный во томище дело. Их прямо-таки невыгодный бывает, — сказал Том. Еще немножечко подумал равно непоколебимо кивнул головой. — Вот поэтому да оно, их несложно недостает держи свете равно сроду безвыгодный было. А запиши гляди что…

Он наклонился равно пошептал брату для ухо.

Дуглас до сей времени записал.

Потом они тот и другой сие перечитали.

— Чтоб ми провалиться! — воскликнул Дуглас. — А моя персона равным образом отнюдь не додумался! Вот сие да! Ясно, как бы апельсин: родители сроду малограмотный были детьми.

— А правда, сие некогда грустно? — задумчиво сказал Том. — И медянка туточки вничью безвыгодный поможешь.


— Похоже, на городе довольно машин, — сказал в бегу Дуглас. — У мистера Ауфмана — Машина счастья, у девушка Ферн да обращение Роберты — Зеленая машина. А у тебя что, Чарли?

— Машина времени, — пропыхтел Чарли Вудмен да обогнал Дугласа. — Вот честное-пречестное.

— И сверху ней не возбраняется смотаться на адамовы времена да во будущее? — спросил Иван Хаф, мелочёвка обходя их обоих.

— Только во прошлое, не позволяется но целое сразу. Стоп, приехали.

Чарли Вудмен остановился у предприимчивый изгороди. Дуглас всмотрелся во архаический дом.

— Да как-никак тогда живет полковник Фрилей! Ну ужак нет, туточки неграмотный склифосовский никаких машин. Он, во-первых, дрянный неграмотный изобретатель, а потом, неравно бы спирт равно изобрел, безусловно отнюдь не что-нибудь, а Машину времени, ты да я бы давным-давно для сие узнали.

Чарли равно Евгений сверху цыпочках поднялись до ступенькам крыльца. Дуглас всего чванливо фыркнул да покачал головой, а от места невыгодный двинулся.

— Ну да никак не ходи, однова твоя милость экий непримиримый осел, — сказал Чарли. — Правильно, полковник Фрилей безвыгодный изобрел Машину времени, а всего возлюбленный равным образом ее хозяин, да симпатия ввек здесь. Мы несложно дураки, ась? заранее ее невыгодный разглядели. Будь здоров, Дуглас Сполдинг, оставайся тут, тебе а хуже.

Чарли взял Джона подина руку, правильно вел даму, открыл затянутую сеткой калитка веранды да вошел. Дверь неграмотный хлопнула.

Дуглас придержал ее да в полном молчании последовал вслед за друзьями.

Чарли прошел вследствие всю веранду, постучал равным образом отворил портун на дом. Все трое, вытянув шеи, заглянули при помощи длинную темную переднюю во комнату, идеже земля был зеленоватый, неясный да какой-то водянистый, пунктуально на подводной пещере.

— Полковник Фрилей! Молчание.

— Он далеко не очень-то здорово слышит, — шепнул Чарли. — Он говорил: «Прямо входи равным образом покричи погромче». Полковник!

Ничего. Только откуда-то сверху, крутясь, сыпалась порошина равным образом оседала держи геликоидальный лестнице. Потом с праздник подводной комнаты-пещеры донесся балдежный шорох.

Мальчики политично прошли при помощи прихожую да заглянули на комнату — немного погодя только лишь равно было сколько старина так точно кресло. И чем-то они походили кореш нате друга — что один такие тощие да костлявые, что, кажется, вмиг видны совершенно суставы равно сочленения, видно, идеже прикрепляются мышцы да сухожилия, а идеже планки равно шарниры. А пока что на комнате были некультурный дощаной пол, голые стены да высота да бог бессчетно тишины.

— Он ничуть на правах мертвый, — прошептал Дуглас.

— Нет, сие дьявол придумывает, много бы вновь чебурахнуть попутешествовать, — слабо равно аспидски презрительно сказал Чарли. — Полковник!

Вотан изо двух темных предметов во комнате шевельнулся — сие да был полковник; симпатия подслеповато поморгал, вгляделся равным образом расплылся на широчайшей беззубой улыбке.

— Чарли!

— Полковник, сие Дуглас да Джон, они пришли, чтобы…

— Рад вам, ребята. Садитесь, садитесь. Мальчики несподручно уселись получи и распишись пол.

— Но идеже же… — начал было Дуглас. Чарли срочно ткнул его локтем на бок.

— Ты в рассуждении чем? — спросил полковник Фрилей.

— Он хотел сказать, идеже а толк, разве автор сих строк самочки будем говорить. — Чарли втихую подмигнул Дугласу, в дальнейшем улыбнулся полковнику. — Нам капли незачем сказать, полковник. Лучше ваша милость расскажите нам что-нибудь.

— Берегись, Чарли. Мы, старики, токмо равно ждем случая поговорить. Только попроси — да пойдем трещать, как архаический краснобурый лифт: закряхтел ну да да пополз на-гора вместе с этажа нате этаж.

— Чин Линсу, — можно подумать мимовольно сказал Чарли.

— Как? — переспросил полковник.

— Бостон, — подсказал Чарли. — Девятьсот десятый год.

— Бостон, девятьсот десятый… — Полковник нахмурился. — Ну да, конечно, Чин Линсу!

— Да, сэр, полковник Фрилей.

— Дайте-ка ми вспомнить… — Старик туманно забормотал, крик его ровно уносился вдаль, надо безмятежными водами тихого озера… — Дайте-ка ми вспомнить…

Мальчики ждали.

Полковник по-деловому вздохнул, вновь помедлил…

— Первое октября десятого года, медленный охлаждающий осенний вечер, варьете кабаре во Бостоне… Да, таково оно да было. Народу — битком, да весь ждут. Оркестр, трубы, занавес! Чин Линсу, большой ориентальный чародей равно чародей! Вот он, бери сцене. А вона я, на середине первого ряда. Он кричит: «Фокус от пулей! Кто хочет попробовать?» Мой шабер встает равным образом пусть будет так для сцене. «Осмотрите ружье, — говорит Чин Линсу. — Теперь пометьте пулю. Вот так. Теперь стреляйте меченой как метеор с сего самого ружья из первых рук ми во лицо, а моя персона буду не двигаться бери другом конце сцены равно поймаю пулю зубами!»

Полковник Фрилей перевел настроение равным образом умолк.

Дуглас глядел возьми него в совершенно глаза, пораженный равным образом зачарованный. Евгений Хаф да Чарли нисколько оцепенели. Старик опять-таки заговорил, некто сидел неподвижно, аккуратно каменный, всего-навсего рот шевелились.

— «Готовься, целься, пли!» — кричит Чин Линсу. Трах! Гремит ружье. Трах! Чин Линсу вскрикивает, шатается, падает, образина залито кровью. Шум, гам, гадес кромешный, до сей времени вскакивают в ноги. Что-то никудышно из ружьем. Кто-то говорит: «Мертв». И верно. Мертв. Ужасно, ужасно… Никогда неграмотный забуду… Лицо согласно правилам алая маска, занавес амором опускается, слабый пол плачут… Девятьсот десятый год… Бостон… Театр варьете… Бедняга… Бедняга…

Полковник Фрилей шаг за шаг открывает глаза.

— Бог твоя милость мой, полковник, — говорит Чарли. — Вот быстро чрезвычайно таково здорово. А днесь важнецки бы ради Поуни Билла.

— Про Поуни Билла?

— Вы о ту пору единаче были во прериях, давно, во восемьсот семьдесят пятом…

— Поуни Билл… — Полковник наудачу двигался кайфовый тьме. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый… Да, я от Поуни Биллом ждем бери пригорке, во самом грудь прерии… «Шш-ш, — говорит Поуни Билл. — Слушай!» Прерия — в духе огромная сцена, весь готово, момент воцаряться грозе. Раскат грома. Сначала глухой. Еще раскат. На таковой однова ближе, громче. И кайфовый всю ширь прерии, сколько предостаточно глаз, надвигается зловещая бурая туча, полная черных молний, — стелется низко-низко, миль полусотня на ширину, миль полсотенная во длину, легуа во высоту да только сверху инч ото земли. А моя персона стою получи и распишись пригорке равно кричу: «Господи, помилуй!» Земля бьется, верно обезумевшее сердце, ребятки, определённо сердце, охваченное ужасом. Я трясусь наравне осиный лист. Земля дрожит. Трах-тарарах, грохочет гром. Так равным образом громыхает. Ох, как бы симпатия гремела, каста гроза, да однако надвигалась, наступала равным образом целый круг закрыла сия туча. «Это они!» — кричит Поуни Билл. И наволок буква была неграмотный туча, а песок! Не пар, малограмотный дождь, нет, а песок, его взмело со всей прерии, со высохшей жухлой травы, некто был вроде терзание самого тонкого помола, в духе цветочная пыльца, равным образом приближенно равным образом сверкал сверху солнце, поелику что такое? сейчас равно солнопек появилось на небе. Я паки наравне закричу… Отчего? Да оттого, который эту пылеподавление как адское страстность пронизало, будто бы занавес отдернули держи свету — да тогда аз многогрешный их увидал, отсохни у меня рука вам, увидал своими глазами! То было великое полчище древних прерий — бизоны равным образом буйволы!

Полковник умолк; когда-никогда пир стала невыносимой, спирт продолжал:

— Головы — как следует кулаки великана-негра, туловища — равно как паровозы. Будто получи и распишись западе выстрелили двадцать, пятьдесят, двести тысяч пушек, равно снаряды сбились не без; пути да мчатся, рассыпая огненные искры, иллюминаторы у них во вкусе горящие угли, да вона не откладывая они от грохотом канут на пустоту…

Пыль взметнулась ко небу, смотрю — развеваются гривы, проносятся горбатые спины — все море, черные косматые волны вздымаются да опадают… «Стреляй! — кричит Поуни Билл. — Стреляй!» А ваш покорный слуга стою равным образом думаю — автор этих строк ж без дальних слов как бы божья кара… да гляжу, а мимо бешеным дождем мчится яростная силища, по правилам норд середи дня, верно нескончаемая похоронная процессия, черная равным образом сверкающая, горестная равно невозвратимая, а неужто позволительно бросать во похоронную процессию, в качестве кого вам скажете, ребята? Разве сие можно? В оный часы автор хотел всего-навсего одного — дабы персть сызнова скрыл ото меня сии черные, грозные силуэты судьбы, вроде они сталкиваются равно бьются союзник по отношению друга во диком смятении. И представьте, ребята, пылеотражатель да то правда осела да скрыла леодр копыт, которые подняли вполне сей гром, водоворот равным образом бурю. Поуни Билл, выругался правда по образу стукнет меня соответственно руке! Но моя особа был рад, сколько далеко не тронул эту тучу не в таком случае — не то силу, которая скрывалась во ней, ни единой крупинкой свинца. Так бы по сию пору да стоял равным образом смотрел, по образу само момент получается мимо в громадных колесах, подо покровом бури, аюшки? подняли бизоны, равно уносится с со ними на вечность.

Час, три, полдюжины часов прошло, ноне ураган безграмотный унеслась вслед глазом далеко не окинуть ко людям, невыгодный таким добрым, как бы я. Поуни Билл черт знает куда исчез, моя персона остался один, пишущий эти строки вовсе оглох равно точно бы окаменел. Потом пошел, сто миль в зюйд шел вплоть до ближайшего города, да никак не слышал человеческих голосов, равно взыграла душа был, что-то безграмотный слышу. Хотелось, чтоб во ушах до этих пор звучал оный гром. Я равно неотложно его слышу, особенно летом, вишь на такие дни, по образу нынче, если по-над озером стеной достаточно дождь… устрашающий, ни держи почто малограмотный близкий грохот… Вот бы да вы когда-нибудь его услыхать…

В полумраке внушительный носище полковника Фрилея немножечко просвечивал, как беляшка фарфоровая чашка, на которую налили жуть слабого да с грехом пополам теплого апельсинового чая.

— Он заснул? — спросил под конец Дуглас.

— Нет, — ответил Чарли. — Просто перезаряжает домашние батареи.

Полковник дышал сплошь и рядом равным образом неглубоко, что как запыхался с долгого бега. Потом некто открыл глаза.

— Да, сэр? — хвалебно сказал Чарли.

— Здравствуй, Чарли! — И полковник растерянно улыбнулся остальным ребятам.

— Это Дуглас, а видишь сие — Джон, — сказал Чарли.

— Рад познакомиться, мальчики. Мальчики поздоровались.

— Но идеже же… — начал в который раз Дуглас.

— Ох равно переросток но ты! — Чарли ткнул Дугласа во бок, позже повернулся ко полковнику: — Вы говорили, сэр…

— Я кое-что говорил? — пробормотал старик.

— Про войну Севера да Юга, — вполслуха подсказал Евгений Хаф. — Он ее помнит?

— Помню ли автор этих строк гражданскую войну? — встрепенулся полковник. — Ну до этих пор бы! — Голос его задрожал, да спирт вновь закрыл глаза. — Все, постоянно помню, видишь только… нате чьей но стороне ваш покорнейший слуга сражался?

— А какого цвета у вы был мундир?.. — спросил Чарли.

— Цвета начинают путаться, — прошептал полковник. — Они тускнеют. Я вижу поблизости солдат, а еще сыздавна никак не помню, какие получи и распишись них шинели равно кепи — серые либо синие. Я родился во штате Иллинойс, учился на Вирджинии, женился во Нью-Йорке, помещение построил на Теннесси, а теперь, лещадь прекращение жизни, молва богу, вновь здесь, во Гринтауне. Теперь вас понимаете, с каких щей у меня безвыездно цвета перепутались?

— Но все же ваша сестра помните, согласно какую сторону гор дрались? — Чарли говорил абсолютно тихо. — Солнце вставало одесную через вы другими словами слева? Вы шли для Канаде alias ко Мексике?

— Иногда солнышко кажется бы вставало со стороны моей здоровой руки, правой, а подчас — по поводу левого плеча. И шли автор сих строк в таком случае туда, ведь сюда. Тому пока что олигодон полет семьдесят. За экий многолетний промежуток времени примитивно да позабыть, вместе с каковой стороны всходило солнце.

— Ну а победы ваша милость какие-нибудь помните? Выиграли а вам как например какое-нибудь сражение?

— Нет, безграмотный припомню, — точно бы откуда-то издалека прозвучал альт старого полковника. — Никто ни в жизнь ничто безграмотный выигрывает. В войне не вдаваясь в подробности далеко не выигрывают, Чарли. Все лишь только равно делают, ась? проигрывают, равно кто такой проиграет последним, просит мира. Я помню как только вечные проигрыши, катастрофа да горечь, а важно было только лишь одно — эпизодически совершенно кончилось. Вот заключение — это, дозволяется сказать, выигрыш, Чарльз, хотя шелковица полоз артиллерия ни присутствие чем. Хотя вы-то, конечно, безвыгодный насчет такие победы хотели услыхать, правда?

— Антайтем, — сказал Иван Хаф. — Спроси его оборона Антайтем.

— Я затем был.

У мальчиков заблестели глаза.

— Булл Ран, спроси его ради Булл Ран…

— Я со временем был, — архи неслышно сказал полковник.

— А как бы по поводу Шайло?

— Я всю проживание его вспоминаю равно говорю себе: стыдуха равным образом срам, который такое красивое заголовок сохранилось токмо на старой военной хронике.

— Ну, значит, для Шайло. А бастион Самтер?

— Я видел с годами первые клубы порохового дыма, — мечтательно сказал полковник. — Многое приходит возьми память, ахти многое… Помню песни: «На Потомаке об эту пору тихо, солдаты умиротворенно спят; лещадь осеннею луною палатки их блестят…» Помню, помню равно дальше: «На Потомаке днесь тихо, едва плещет волна; часовым убитым отнюдь не поставить ногу от сна…» А эпизодически они капитулировали, мистер Линкольн вышел получай хоры Белого на флэту равно попросил капелла выступить «Будьте нате страже…» А после одна дама с Бостона один раз ночной порой сочинила песню, которая хорошенького понемножку водиться тысячу лет:

«Видели наш брат собственными глазами — творец свой нисходит не без; неба; некто попирает лозы, идеже зреют гроздья гнева…» По ночам я, лично далеко не знаю отчего, начинаю двигать губами равно пою оборона себя:

«Слава вам, слава, воины Дикси! Стойте получи страже родных побережий…» да «Когда герои наши со победой возвратятся, их увенчают лавры, их встретит взрыв оваций…» Сколько песен! Их пели обе стороны, ночной заверть относил их ведь получай юг, в таком случае для север… «Мы идем, батя наш, Авраам, триста тысяч воинов идут», «Станем лагерем, ребята, разобьем палатки…», «Ура, ура, несем свободы знамя…»

Голос старого вояки понемножку затих.

Мальчики целую вечность отнюдь не шевелились. Потом Чарли повернулся для Дугласу равно спросил:

— Ну что, несомненно иначе говоря нет?

Дуглас неуд раза шумно вздохнул равно ответил:

— Конечно, да. Полковник открыл глаза.

— Что — да? — спросил он.

— Конечно, ваша сестра — Машина времени, — пробормотал Дуглас.

Полковник продолжительно смотрел в мальчиков. Потом спросил под со страхом:

— Так видишь в духе ваша сестра меня называете?

— Да, так, сэр.

— Да, сэр.

Полковник черепашьим ходом откинулся нате спинку кресла, посмотрел в мальчиков, следом нате приманка руки, далее уставился через мальчишечьих голов для голую стену.

Чарли встал.

— Пожалуй, нам пора. Всего хорошего, полковник, ати вам.

— Что? Да, просто-напросто хорошего, ребята.

Дуглас, Евгений да Чарли держи цыпочках направились для двери.

Они прошли мимо полковника, из первых рук до ним, же дьявол их ровно равным образом далеко не видел.

Когда они вышли получай улицу, с окна второго этажа раздалось:

— Эй!

Все трое вздрогнули равно задрали головы.

— Да, сэр.

Полковник высунулся изо окна да помахал им рукой.

— Я думал что до том, ась? ваша сестра ми сказали, ребята.

— Да, сэр.

— Вы сполна правы! Как сие ми самому малограмотный пришло на голову? Машина времени, власть слово, ну, конечно, Машина времени!

— Да, сэр.

— Всего доброго, мальчики. Приходите от случая к случаю вздумается, на первый встречный час.

В конце улицы они обернулись — полковник целое пока что махал им рукой изо окна. Они помахали ему во ответ, по всем статьям троим из чего можно заключить где-то теплецо равным образом приятно. Потом почесали дальше.

— Пф-ф, пффф, — запыхтел Джон. — Сейчас уеду на прошлое, ради двунадесять лет. Ду-у-у-у-у! Пффф, пффф.

— Ага, верно, — сказал Чарли, оглядываясь в медленный дом. — А вишь вслед за сто планирование невыгодный уедешь.

— Да, следовать сто безграмотный могу, — задумчиво согласился Джон. — Вот сие было бы путешествие! Вот сие Машина!

С побудь на месте они шагали во молчании, глядючи себя подина ноги. Потом до ними оказался забор.

— Кто перепрыгнет последний, оный девчонка, — сказал Дуглас.

И всю остальную поди к себе они называли Дугласа Дорой.


Том проснулся поодаль следовать норд равно увидел, зачем Дуглас срочно пишет кое-что во своем блокноте близ свете карманного фонарика.

— Дуг, аюшки? случилось?

— Как что? Все случилось! Я подсчитываю домашние удачи, Том. Вот смотри: Машина счастья безвыгодный получилась, так? Но ми наплевать, у меня совершенно в равной степени цельный бадняк сделано расписан. Если полагается пошнырять по части главным улицам Гринтауна, ради взглянуть около да подсмотреть, в чем дело? делается на мире, у меня убирать трамвай. А кабы потребно поворочаться где-нибудь соответственно окраинам — стучусь ко обращение Роберте да девушка Ферн, они заряжают батареи своего электрического автомобильчика — да поехали! Надо пошнырять в соответствии с проулкам alias перейти при помощи перегородка равно посмотреть, сколько после делается, вслед за заборами, после домами, вслед за садами, — пожалуйста, получай ведь глотать новехонькие теннисные туфли. Значит, так: туфли. Зеленый автомобильчик равным образом трамвай. Чего ми до сей времени надо? Но да сие никак не все, Том. Слушай: аз многогрешный хочу проникнуть во такое место, гораздо никому другому безвыгодный пробраться, последняя стержень в колеснице поперед сего да безвыгодный додумается. Если пишущий эти строки отправлюсь во тысяча восемьсот девяностый год, затем перескочу на тысяча восемьсот семьдесят пятый, а дальше — на тысяча восемьсот шестидесятый, моя особа в духе в один из дней поспею для стрела полковника Фрилея! Вот слушай, почто автор этих строк ради сие пишу: «Может быть, отец с матерью отроду малограмотный были детьми, даже обращение Бентли да спорит, да маленькие они были тож большие, а кто-нибудь изо них безусловно стоял у Аппоматокса в летнее время тысяча восемьсот шестьдесят пятого года». И у таких взгляд — что у индейцев, равным образом они видят вспять целый ряд дальше, нежели я вместе с тобой когда-нибудь там видно будет вперед.

— Звучит здорово. Дуг. А аюшки? сие значит? Дуглас продолжал писать.

— Это значит, аюшки? они — настоящие путешественники, нам вместе с тобой никогда от ними малограмотный сравниться. Если олигодон жуть повезет, я сможем исколесить полет сорок, разве пятьдесят, а на них сие пустяки. Вот кто именно ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, оный самый истый путешественник.

Фонарик мигнул да погас.

Братья тихомолком лежали во лунном свете.

— Том, — шепнул Дуглас. — Мне обязательно необходимо откушать однако сии пути. Увидеть все, что-нибудь лишь можно. Но дух — ми потребно обегать полковника Фрилея примерно однова во неделю, а может, равным образом два, да три раза. Он отпустило всех других Машин. Он говорит, а твоя милость к вашему сведению слушай. И нежели чище возлюбленный говорит, тем сильнее руки чешутся приглядеться ко всему, зачем питаться вокруг, равным образом все-все разглядеть, все, зачем можно. Он говорит — ты, мол, едешь на таком особенном, необыкновенном поезде — равно верно, таково оно равно есть! Он равно самовольно во нем ездил, равным образом совершенно знает. А сейчас автор вместе с тобой едем сообразно пирушка но дороге, всего-навсего снова дальше, да необходимо столько итого увидеть, да понюхать, равным образом потрогать! Вот равно нужно, ради полковник Фрилей нас подтолкнул равным образом сказал: мол, глядите на оба, запоминайте все-все, каждую секунду! Помнить должно все, что-нибудь всего только глотать бери свете. А в дальнейшем когда-нибудь самовластно будешь старый-старый, равно ко тебе придут ребята, равно твоя милость им также поможешь, вроде полковник нам помогает. Вот равно как оно получается, Том, равным образом ми необходимо покрупнее его прислушиваться равно почаще предпринимать со ним во самые дальние путешествия.

Том помолчал. В темноте некто старался уловить рожа брата. Потом спросил:

— Дальние путешествия. Ты сие своевольно придумал?

— Может, да, а может, равно нет.

— Дальние путешествия, — прошептал Том.

— Одно мы безошибочно знаю, — сказал Дуглас, закрывая глаза. — От сего чего-то кондратий берет, раз как-то в отрыве становится.


Бац!

Хлопнула дверь. На чердаке со старых письменных столов да книжных шкафов взметнулась пыль. Две старушки навалились нате плита чердака, стараясь запереть ее покрепче. Казалось, у них по-над головами взмыла к верховью тысяча голубей. Старушки согнулись, как следует почти тяжкой ношей, дабы их отнюдь не задели зычно хлопающие крылья. Потом выпрямились, удивленно раскрыли рты. Нет, сие безграмотный голуби, сие через страха во все горло стучат их собственные сердца… Стараясь переорать оный гром, они заговорили:

— Что ты да я наделали! Бедный мистер Куотермейн!

— Мы, наверно, его убили! И наверно, кто-нибудь сие видел равно погнался из-за нами. Давай посмотрим.

Мисс Ферн равно обращение Роберта выглянули на затянутое паутиной чердачное окошко. Внизу, озаренные солнцем, по старинке росли дубы да вязы, по правилам равным образом неграмотный стряслось страшного несчастья. Мальчишка прошел мимо по мнению тротуару, вернулся, вновь однова прошел мимо и, задрав голову, посмотрел вверх.

На чердаке старушки взглянули товарищ держи друга, примерно пытались приметить домашние лица во быстром ручье.

— Полиция!

Но внизу сам черт отнюдь не барабанил закачаешься входную дверь, ни одна душа неграмотный кричал: «Именем закона!»

— Что сие ради мальчишка?

— Дуглас, Дуглас Сполдинг! Батюшки мои, сие некто пришел спросить нас подвести его сверху Зеленой машине! Он сносно далеко не знает. Наша собственная гордыня нас погубила. Гордыня да сия электрическая штуковина!

— И оный страшный разъездной агент с Гампорт Фолса. Это возлюбленный вот по всем статьям прости великодушно со своими уговорами.

Уговоры, разговоры, в точности утепленный дождик стучит до крыше.

Им против всякого чаяния вспомнился новый день, второй полдень. Они сидят нате своей увитой плющом веранде, обмахиваются белыми веерами, а прежде ними полные тарелки прохладного, вздрагивающего лимонного желе.

И вона изо слепящего солнечного блеска, сверкающая, великолепная, в точности рыдван сказочного принца, возникла…

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА!

Она скользила. Она хоть сколько-нибудь нашептывала, ласково, согласно правилам мореплавательный ветерок. Изящная, как яворовый лист, свежая, как ключевая вода, симпатия мурлыкала во вкусе кошка, величественно выступая на знойных полуденных лучах. А во машине — разъездной агент изо Гампорт Фолса, его напомаженную голову осеняет панама. Машина для резиновом ходу, возлюбленная палатально равно хватко скользит за выжженному солнцем чисто тротуару; вишь она, жужжа, подлетает напрямик для нижней ступеньке крыльца, во всю мочь разворачивается равным образом замирает. Выскочил коммивояжер, поскорей надвинул панаму нате лоб, спасаясь с солнца. В тени широких ее полей блеснула улыбка.

— Меня зовут Уильям Тара! А это… (он нажал грушу, раздался резкий лай)… сие сигнал. — Он приподнял черные, блестящие, как бы шелк, подушки. — Здесь — аккумуляторные батареи! (Пахнуло свежестью, на правах задним числом грозы.) — Вот стартер. Сюда ставят ноги. Это — тент, обеспечение через солнца. А безвыездно сообща — Зеленая машина!

Старушки бери темном чердаке вздрогнули, вспоминая безвыездно это. Глаза у них были закрыты.

— И с какой радости ты да я отнюдь не закололи его вязальными спицами!

— Ш-ш! Слышишь?

Внизу неизвестно кто стучался во дверь. Потом шлепанье прекратился. Через шихтарник прошла подросток равным образом скрылась во соседнем доме.

— Да сие Лавиния Неббс, равным образом во руках у нее бесплодная чашка. Наверно, хотела найти применение у нас сахару.

— Обними меня, ми страшно.

Они ещё зажмурились. И вновь замелькали воспоминания. Старая соломенная недотыка сверху кованом сундуке глядишь шевельнулась, аккуратно ею помахал оный разъездной агент с Гампорт Фолса.

— Чайку торчмя от ледника? Спасибо, не без; удовольствием выпью.

В тишине слышно было, равно как дьявол глотал прохладительное питье. Потом уставился для старушек, правильно доктор, тот или иной не без; через своего круглого зеркала заглядывает вас во глаза, во что на витрине равным образом во горло.

— Уважаемые дамы, обе ваша сестра — очень энергичные особы. Это приёмом видно. Восемьдесят полет с целью вам — чистые пустяки! (Он искоса щелкнул пальцами.) Но имейте на виду: настанут трудные времена, вас хорэ некогда, зверски некогда, равно вы понадобится друг; союзник во беде — истый друг, никак не что-то около ли? И сим другом станется в целях вам двухместная Зеленая машина!

И дьявол устремил блистающий взгляд в особый чрезвычайный залежь — бельма у него в свою очередь были зеленые, стеклянные, безошибочно у чучела лисы. Машина блестела возьми солнце, новенькая, уже пахнущая краской, да ждала их; удобная, уютная, аккуратно козетка изо гостиной, поставленная сверху колеса.

— В ней спокойно, в качестве кого для пуховой перине. — Его дыханье уветливо касалось их лиц. — Послушайте. Ни звука, ни шороха! Все электрическое. Надо только лишь весь круг концерт перезаряжать батареи у себя во гараже.

— А внезапно она… так есть… — Младшая сеструччо отпила хлебок ледяного чая. — А далеко не может симпатия кончить нас током?

— Совершенно исключено!

Он кинулся на машину, улыбаясь вот сполна рот, хлебогрызка его сверкали; в некоторых случаях запоздно к вечеру возвращаешься домой, приближенно улыбается визави пропаганда зубного порошка.

— В гости, сверху чашку чая! — Машина описала точеный круг, по правилам этап вальса. — В клуб, наиграться во бридж. Провести встреча вместе с друзьями. На праздник. На маненный обед. На число рождения. На фриштых «Дочерей американской революции». — Машина упорхнула, вместе с мягким рокотом покатила прочь, по правилам готовая утратиться навсегда, только тута но яко вор в нощи развернулась в своих резиновых шинах равным образом подкатила ко крыльцу. Коммивояжер сидел брезгливый тем, аюшки? круглым счетом роскошно понимает женскую натуру. — Управлять ею легко. Трогается от места да тормозит легко равно бесшумно. Не требует водительских прав. В жаркие существование ее продувает ветерком. Да что такое? базарить — невыгодный машина, а мечта! — Машина скользила мимо крыльца, назад равным образом вперед, а симпатия сидел, закинув голову, упоенно закрыв глаза, напомаженные копна его развевались соответственно ветру.

Потом возлюбленный утомленно равным образом уважительно взошел сообразно ступеням получи веранду, держа панаму во руке, оглянулся равно посмотрел в машину, офигительно выдержавшую по сию пору испытания, во вкусе смотрит богобоязливый получай жертвенник от детства знакомой церкви.

— Сударыни, — сказал спирт вкрадчиво. — Двадцать высшая оценка долларов единовременно, да потом, получай протяжении двух лет, за червон долларов во месяц.

Ферн первой сошла из крыльца равным образом села во машину. Конечно, ей было страшновато. Но у нее чесались руки. Наконец возлюбленная подняла руку равным образом отважилась расстараться резиновую грушу сигнала.

Раздался краткий лай.

Роберта самозабвенно взвизгнула да перегнулась сквозь балюстрада крыльца.

Коммивояжер ликовал вкупе от ними. Он свел старшую сестру не без; крыльца, шумно восторгался машиной да во так но момент доставал речь да шарил во своей панаме на поисках какого-нибудь клочка бумаги.


— Вот приблизительно автор сих строк ее равным образом купили, — вспоминала пока что бери чердаке обращение Роберта, самочки ужасаясь в такой степени дерзкому поступку. — Все сие желательно было предвидеть! Да я-то спокон века считала, сколько на этой машине поглощать отчего-то сумасбродное, во вкусе на карусели, которую привозит вместе с на лицо странствующий цирк.

— Но твоя милость а знаешь, у меня сейчас столько планирование болит нога, — безошибочно оправдываясь, возразила Ферн. — Да равным образом твоя милость всякий раз устаешь, в некоторых случаях ходишь пешком. И ми казалось, что-нибудь ездить на машине — сие в такой мере утонченно, где-то величественно. Будто во старину, нет-нет да и прекрасный пол носили кринолины. Они можно подумать плыли в соответствии с воздуху! И наша Зеленая власть равно как плыла, приблизительно точный равно величаво!

Точь-в-точь напитки лодочка, проверять возьми невидальщина несложно — без отдыха себя поворачивай рукоятку, всего только равно всего.

Ах, какая сие была чудесная, упоительная седмица — волшебные дни, полные золотого света: машина, жужжа, проплывает в области тенистому городу, можно представить дощаник согласно сонной, недвижной реке, а твоя милость сидишь, с гордостью выпрямившись, улыбаешься встречным знакомым, ровно выбрасываешь морщинистую руку присутствие каждом повороте, а возьми перекрестках выжимаешь с резиновой груши хриплый лай; иным часом берешь пронестись Дугласа либо — либо Тома Сполдинга либо — либо до этого времени какого-нибудь мальчишку изо тех, что, с настроением болтая, бегут вблизи не без; машиной. Предельная стремительность — пятнадцать неспешных равно приятнейших миль во час. Так они катили чрез летнее солнцепек равным образом через тени, а мимо проплывали деревья, бросая держи их лица мимолетные пятна да блики, равным образом вторично автомат появлялась равно вдругорядь исчезала, определённо старый фантасмагория возьми колесах.

— И полагается же, воеже сегодня… — прошептала Ферн. — Ах, потребно же!

— Это был горевой случай.

— Да, же наш брат удрали, а сие еще преступление. Это содеялось сегодня. Пахло кожаными подушками сиденья да сызнова их собственными привычными старыми духами, которыми следовать десятки планирование пропахло постоянно их бельишко равно платье, — нынешний вонь струился вслед, при случае Зеленая автомашина тихонько двигалась до маленькому, оглушенному зноем городку.

Все стряслось жуть быстро. Улицы накалил зной, вследствие чего на полдень, от случая к случаю замаскироваться через палящего солнца не возбраняется было всего во тени деревьев, сколько нависали с соседних садов, автомашина уветливо вкатилась возьми дорожка да дошла накануне угла, сигналя из всех сил. И вдруг, определённо чертик с коробочки, преддверие ней неизведанно отонудуже вырос мистер Куотермейн.

— Осторожно! — взвизгнула девушка Ферн.

— Осторожно! — взвизгнула обращение Роберта.

— Осторожно! — взвизгнул мистер Куотермейн.

Старушки во ужасе ухватились дружище из-за друга, хотя бы брать нужно было, конечно, из-за тормоза.

Устрашающий приглушенный удар. Зеленая устройство покатила следом на ярком солнечном свете, подо тенистыми каштанами, мимо яблонь, для которых поуже наливались яблоки. Вотан токмо крата старушки оглянулись — да то, что такое? они увидели, наполнило их души несказанным ужасом.

Куотермейн лежал держи тротуаре, молчаливый равным образом неподвижный.

— Дожили! — тяжело говорила об эту пору обращение Ферн, сидя бери чердаке, идеже сгущалась тьма. — Ох, с чего ты да я никак не остановились! Зачем пишущий сии строки удрали!

— Ш-ш! — Обе прислушались Внизу вдругорядь кто-либо стучался во дверь. Потом шум прекратился, да на тусклом свете сумерек соответственно лужайке прошел мальчик.

— Это всего лишь Дуглас Сполдинг — наверно, хотел пока что разок прокатиться.

И обе нелегко вздохнули.


Проходили часы. Солнце клонилось ко закату.

— Мы торчим тогда цельный день, — утомленно сказала перед разлукой Роберта. — Но безвыгодный можем но наш брат прокуковать в чердаке три недели, в эту пору целое забудут, ась? случилось.

— Мы несложно умрем от голоду.

— Что а нам делать? Как твоя милость думаешь, кто-нибудь видел равно выследил нас?

Они поглядели побратим возьми друга.

— Нет. Никто невыгодный видел.

Город затихал, нет слов всех домишках зажигались огни. Снизу доносился аромат политой травы равным образом стряпни — везде готовили ужин.

— Пора укреплять плоть в плиту, — сказала обращение Ферн. — Через червон минут вернется Фрэнк.

— Очень мурашки по коже ползают шествовать вниз.

— Если Фрэнк увидит, аюшки? нас нет, некто позвонит во полицию. Тогда хорошенького понемножку покамест хуже.

За окном аллегро темнело. Теперь они уж да наперсник друга безграмотный могли подметить во туманной мгле.

— Как твоя милость думаешь, симпатия умер? — спросила девушка Ферн.

— Мистер Куотермейн? Молчание.

— Кто но еще…

Роберта ответила далеко не сразу:

— Посмотрим на вечерней газете. Они открыли портун чердака равно недоверчиво оглядели лестницу.

— Если Фрэнк узнает, спирт отнимет у нас Зеленую машину… А на ней беспричинно подкупающе ездить… знаешь ли сполна город, да безучастный ветерок обдувает лицо…

— А ты да я ему неграмотный скажем.

— Не скажем?

Поддерживая побратанец дружку, они спустились соответственно скрипучим ступеням, так равно рукоделие останавливаясь, ради прислушаться. Добрались по кухни, заглянули на кладовую, испуганными глазами посмотрели нет слов совершенно окна равным образом в конце концов принялись поджаривать бифштекс. Минут пяток как бабка прошептала во молчании, затем Ферн грустненько подняла ставни бери Роберту.

— Я гляди совершенно думаю. Мы старые равно немощные, а открыться кому на этом безграмотный так и подмывает инда самим себе. Мы стали опасны про общества. И виноваты, сколько удрали…

— Как а быть?

И сызнова воцарилось молчание; забыв в отношении шипящей сковородке, сестры глядели кореш получи и распишись друга.

— Мне кажется… — Ферн долготно отнюдь не отрывала зыркалки через стены, — не дозволяется нам пуще ездить получи и распишись Зеленой машине.

Высохшей рукой Роберта взяла со стола тарелку, истинно что-то около да застыла.

— Никогда?

— Никогда.

— Но разве… или ты да я должны… положительно ото нее отказаться? Может, несмотря на то бы оставим ее у себя? Ферн подумала.

— Это, наверно, можно.

— Все-таки утешение. Пойду выключу батареи. В дверях Роберта столкнулась вместе с Фрэнком, их младшим братом, сумме пятидесяти шести парение с роду.

— Добрый вечер, сестрички! — крикнул он. Роберта безгласно протиснулась мимо него во дверка и, вышла на теплешенький сумрак. Брат принес газету, Ферн словно по мановению волшебного жезла выхватила ее у него изо рук. Вся дрожа, симпатия увлеченно шарила глазами сообразно страницам равно в конце концов со вздохом отдала газету Фрэнку.

— Сейчас видел в улице Дугласа Сполдинга. Он просил отправить вас обеим, в надежде вам малограмотный беспокоились: симпатия безвыездно видел равным образом постоянно на порядке. Что это, собственно, значит?

— Понятия невыгодный имею.

Ферн отвернулась равно принялась высматривать на кармане назальный платок.

— Ох медянка сии ми мальчишки!

Фрэнк до второго пришествия смотрел во спину сестре, далее пожал плечами.

— Похоже, что-нибудь живо ужинать? — спросил возлюбленный добродушно.

— Да, сейчас. Ферн накрыла получи и распишись стол.

Во дворе рявкнул автомобильный рожок. Раз, другой, незаинтересованный — глухо, будто издалека.

— Это до сей времени аюшки? такое? — Фрэнк выглянул изо окна кухни во темноту. — Что с годами делает Роберта? Смотри-ка, симпатия сидит во Зеленой машине равным образом тычет пальцем на резиновую грушу.

В темноте под нос да жалобно, как следует кваканье раненого звереныша, раздался отбой машины, далее вновь равным образом еще.

— Что сие из ней стряслось? — определённо спросил Франк.

— Оставь ее на покое! — закричала Ферн. Франк удивленно поднял брови. Через побудь на месте во кухню тихонько, ни для кого невыгодный глядя, вошла Роберта, равно всё-таки трое сели ужинать.


Раннее-раннее утро, первые отсветы зари для крыше вслед за окном. Все листья в деревьях вздрагивают, отзываясь сверху малейшее движение предрассветного ветерка. И чисто круглым счетом далеко, ради поворота, получай серебряных рельсах появляется трамвай, враскачку бери четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, на правах мандарин. На нем эполеты мерцающей меди равным образом милый шнурок проводов, да шафрановый звонок звонко звякает, кое-как старомодный вожатый стукнет в области нему ногой во стоптанном башмаке. Цифры нате боках трамвая равно фас ярко-золотые, по образу лимон. Сиденья правильно поросли прохладным зеленым мхом. На крыше можно подумать занесен грандиозный кучерской бич, получи и распишись бегу симпатия скользит соответственно серебряной паутине, протянутой выспренно посредь деревьев. Из всех окон, предлогом ладаном, пахнет всепроникающим голубым равным образом загадочным запахом летних гроз да молний.

Трамвай звенит повдоль окаймленных вязами улиц, да обтянутая серой перчаткой блат вожатого вдругорядь равным образом вторично быстро касается рукояток.


В юг вожатый остановил сила среди квартала равным образом высунулся на окошко.

— Эй!

И, завидев лозунговый мановение серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, безвыездно мальчишки равно девчонки токмо квартала на одной ноге скатились со деревьев, побросали на траву скакалки (они в такой мере равным образом остались лежать, кажется белые змеи) равно побежали для трамваю; они расселись по части зеленым плюшевым сиденьям, равно миздрюшка не без; них никак не спросил паршивый платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку сверху прорез кассы равным образом повел трамка ниже за тенистым улицам, неистово звякая звонком.

— Эй, — сказал Чарли, — куда как сие да мы вместе с тобой едем?

— Последний рейс, — ответил Тридден, смотря первым делом сверху бегущие выспренно надо вагоном провода. — Больше трамвая неграмотный будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют получи пенсию, видишь как. И в силу того что покатайтесь напоследок, во всем бесплатно! Осторожно!

Он резко повернул медную рукоятку, трамвайчик заскрипел равно без поблажек свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, равно само миг сверху во всех отношениях белом свете замерло, токмо Тридден равно детишки плыли во его удивительной машине неизвестно куда издали до нескончаемой реке…

— Напоследок? — переспросил шары к носу Дуглас. — Да наравне а так? И минус того всё-таки плохо. Зеленой аппаратура пуще нет, ее заперли во гараже, равным образом хоть твоя милость что-нибудь хочешь ее от того места малограмотный вызволишь! И мои новые теннисные туфли ранее становятся отнюдь старыми да бегут безвыездно протяжнее равным образом медленнее! Как но ваш покорный слуга об эту пору буду? Нет, нет… Не могут они припрятать трамвай! Что ни говори, библиобус — сие никак не трамвай! Он равно шумит далеко не так, рельсов у него нет, проводов нет, дьявол равным образом искры безграмотный разбрасывает, равно рельсы песком неграмотный посыпает, так точно равно флора у него малограмотный такой, равно звонка нет, да подножку спирт неграмотный спускает!

— А так-таки верно, — подхватил Чарли. — Страх люблю смотреть, при случае электрическая карета спускает подножку: неуклонно гармоника!

— То-то да оно, — сказал Дуглас.

Тут они приехали в конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать планирование назад, бежали промежду холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили возьми загородные прогулки во Чесмен-парк, прихватив огромные корзины вместе с провизией. С тех пор рельсы круглым счетом равно остались ржаветь середи холмов.

— Тут-то автор равным образом поворачиваем назад, — сказал Чарли.

— Тут-то твоя милость да ошибся! — И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. — Поехали!

Трамвай дернулся, скользнул до рельсам и, оставив паровозиком городские окраины, покатился вниз, во долину; симпатия в таком случае вылетал нате душистые, залитые солнцем лужайки, в таком случае нырял лещадь тенистые деревья, идеже несло грибами. Там равно сям колею пересекали ручейки, гелиос просвечивало насквозь листву деревьев, определённо через зеленое стекло. Вагон, тихонько бубня в некоторой степени насчет себя, скользил согласно лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо давнёшенько заброшенных станций, усыпанных, что конфетти, старыми трамвайными билетами, равным образом за после лесным рекой устремлялся на летние леса.

— Трамвай — спирт даже если пахнет по-особенному, — говорил Дуглас. — Ездил автор во город ветров получи автобусах: у тех какой-то эксцентрический запах.

— Трамвай очень жирно как черепаха ходит, — сказал мистер Тридден. — Вот они да хотят запустить по мнению городу автобусы. И ребят во школу в свой черед станут возить на автобусах.

Трамвай взвизгнул да остановился. Тридден достал на корзину из провизией. Ребята самозабвенно завопили да с не без; ним потащили корзину бери траву, туда, идеже родничек впадал на молчаливое озеро; после этого во время оно поставили эстраду для того оркестра, а сегодня возлюбленная абсолютно рассыпается на прах.

Они сидели получи траве, уплетали сандвичи вместе с ветчиной, свежую клубнику равным образом яркие, блестящие, в точности восковые, апельсины, равным образом Тридден рассказывал, в духе беда сколько парение отдавать тогда соответственно вечерам получи разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты из всех сил трубили во медные трубы, пухленький дирижер, обливаясь потом, прилежно размахивал палочкой; на высокой траве гонялись союзник вслед за другом ребятишки да мелькали светлячки, а по мнению дощатым мосткам, постукивая каблуками, будто бы играя получай ксилофоне, расхаживали дамы на длинных платьях из высокими стоячими воротниками да сильный пол во таких тесных накрахмаленных воротничках, зачем того равно вот задохнутся. Вот они, остатки сих мостков, всего вслед за долгие годы доски сгнили равно превратились на какое-то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое равно безмятежное, живое серебро долго плескалась во блестящих камышах, а водитель трамвая весь говорил равным образом говорил, равно дети казалось, в чем дело? они перенеслись во какое-то иное время, равно мистер Тридден стал глядишь в диковина молодой, а лупилки у него горят, по образу голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, последняя ганшпуг в колеснице никуда невыгодный спешил, со всех сторон их обступал лес, равно аж припек можно представить остановилось получи одном месте, а альт Триддена поднимался да падал, равным образом стрекозы сновали во воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась во трубоцвет да жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, верно заколдованный орган, поблескивая на солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а держи руках у них безвыездно уже держался дуролом пахучесть трамвая. И если ласковый ветерок шевелил получи них одежду, с нее также живо обдавало трамваем.

В небе со криком пролетела дикая утка.

Кто-то вздрогнул.

— Ну, момент домой. Отцы ну да матери, что доброго, подумают, почто автор этих строк вы украл.

В темном трамвае было втихомолку да прохладно, совершенно в духе во аптеке, идеже торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья да уселись задом для тихому озеру, ко заброшенной эстраде да дощатым мосткам, которые выстукивают по-под ногами звонкую деревянную песенку, даже если исходить объединение ним по берега во кое-кто страны.

Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, равным образом электрическая карета помчался назад, чрез перелесье со увядшими цветами, отколь уж ушло солнце, помощью кибела равно город, да шелковица кирпич, албанит равно древесина ровно стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил да выпустил детей получи тенистую улицу.

Чарли да Дуглас последними остановились у открытой двери до тем, вроде перейти порог сверху складную подножку; они хищно втягивали ноздрями воздух, преисполненный электричеством, равно неграмотный сводили гляделки от перчаток Триддена для медной рукоятке.

Дуглас погладил густо-зеленый бархатистый мох сиденья, покамест единожды оглядел серебро, медь, темно-красный, в качестве кого вишня, потолок.

— Что ж… До свиданья, мистер Тридден!

— Всего вы доброго, ребята.

— Еще увидимся, мистер Тридден.

— Еще увидимся.

Раздался неслышный ложечка — сие закрылась дверь. Подобрав продолговатый ребристый квакало портативный подножки, трамвайчик черепашьим ходом поплыл во послеполуденный зной, резче солнца, огулом оранжевый, по образу мандарин, пылающий золотом рукояток да цифр в боках; свернул вслед чуждый румб да скрылся, пропал изо глаз.

— Развозить школьников во автобусах! — с высоты своего положения фыркнул Чарли, идучи для обочине тротуара. — Тут стрела-змея на школу ни за что безвыгодный удастся опоздать. Придет следовать тобой стойком для твоему крыльцу. В жизни никуда нынче далеко не опоздаешь! Вот жуть, Дуг, твоя милость лишь подумай!

Но Дуглас стоял бери лужайке равно определенно видел, что-то хорошенького понемножку завтра: рабочие руки зальют рельсы горячим варом, равным образом впоследствии последняя вязальная игла в колеснице инда безграмотный догадается, что такое? как-то в этом месте шел трамвай. Но нет, в настоящее время равно ему, равно сим ребятам вновь пруд пруди планирование отнюдь не вычеркнуть изо памяти этой серебряной дорожки, какое количество ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, по осени ли, по зиме alias весной: проснешься — и, коли отнюдь не приспеть ко окну, а остаться на теплой, уютной постели, обязательно услышишь, вроде что-то около далеко, малость слышно бежит равно звенит трамвай.

И на изгибе утренней улицы, возьми широком проезде, посередь ровными рядами платанов, вязов равным образом кленов, во тишине, хуй тем по образу начнется дневная жизнь, услышишь из-за домом знакомые звуки. Словно затикают часы, точно бы покатится вместе с грохотом десяток железных бочонков, будто затрещит крыльями получи и распишись заре большущая-пребольшущая стрекоза. Словно карусель, можно представить косушка электрическая буря, будто голубая молния, мелькнет равным образом исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, в точности сифон вместе с содовой, опуская равным образом вдругорядь поднимая подножку, — да вдругорядь качнется сон, хоть озерко пруди поплывет своим путем, постоянно следом равно следом по мнению своим потаенным, искони схороненным рельсам ко какой-то своей потаенной, давнёшенько схороненной цели…


После ужина погоняем мяч? — спросил Чарли.

Ясно, — ответил Дуглас. — Ясно, погоняем.


Сведения по отношению Джоне Хафе, двенадцати лет, бог просты равным образом умещаются лишь во нескольких строках. Он умел натыкаться остатки малограмотный похуже любого следопыта изо племени Чокто иначе Чероки, умел прыг непосредственно вместе с неба, по образу шимпанзе вместе с лианы, оставался подо водою аж двум минуты да успевал вслед сие момент оплыть книзу согласно течению полтина ярдов. Мячи, которые ему подавали, спирт отбивал напрямую на яблони, равно круглый аннона рекой сыпался для землю. Он перескакивал вследствие шестифутовые заборы фруктовых садов, взлетал выспрь соответственно ветвям и, наевшись вдосыть персиков, спускался ниже быстрей всех мальчишек. Он умел ухмыляться сверху бегу. Свободно держался получай лошади. Не задира. Добрая душа. Волосы у него были темные да кудрявые, а хлебогрызка — белые наравне сахар. Он помнил на память пустословие всех ковбойских песен да подолгу учил им всякого, кто именно об этом попросит. Знал названия всех полевых цветов, знал, в некоторых случаях взойдет да зайдет луна, при случае склифосовский нарастание равным образом нет-нет да и — отлив. Словом, пользу кого Дугласа Сполдинга Иван Хаф был единственным божеством, которое обитало во Гринтауне, штаты Иллинойс, на двадцатом веке.

И чисто они из Дугласом бродят из-за городом, воскресенье по новой разогретый равным образом круглый, согласно правилам камешек, выспренно надо головой небо, согласно правилам голубая опрокинутая чаша, ручьи сверкающими прозрачными струями разбегаются по части белым камням. Да, достославный день, очевидный равным образом чистый, в качестве кого огонек свечи.

Дуглас шел насквозь оный праздник равным образом думал, ась? круглым счетом хорэ вечно. Все кругом такое отчетливое, законченное. И букет травы летит непосредственно пизда тобой со скоростью света. Рядом — друг, свистит, в духе скворец, подбрасывает ногой комья земли, а твоя милость скачешь, как следует поверху получи и распишись лихом скакуне, в соответствии с пыльной тропинке равным образом звенишь на кармане ключами, равно безвыездно безумно хорошо, весь допускается пощупать рукой; постоянно во мире невдали да понятно, да эдак бросьте всегда.

Такой изумительный был нынешний день, равно одновременно облачко поползло по части небу, закрыло паргелий — равным образом безвыездно округ потемнело.

Иван Хаф еще серия минут едва слышно как бы говорил. И вона Дуглас остановился получи тропинке что врытый да посмотрел держи него.

— Погоди-ка: что-нибудь твоя милость сказал?

— Ты но слышал, Дуг.

— Ты равно вправду… твоя милость уезжаешь?

— У меня быстро равным образом купон снедать получай поезд, чисто он, во кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!

Голос его понемножку замер.

Иван патетично вынул с кармана железнодорожный билет, равным образом и оный и другой посмотрели получай зелено-желтый кусочек картона.

— Сегодня! — сказал Дуглас. — Вот эдак раз! Мы ж нынче собирались дуться во пижон равным образом во статуи! Как но сие беспричинно вдруг? Весь столетие твоя милость тутовник был, во Гринтауне. А сегодня сразу сорвешься да уедешь? Да что но это?!

— Понимаешь, — сказал Джон, — понтифекс сделал работу во Милуоки. Но накануне сегодняшнего дня наш брат покамест порядком безвыгодный знали…

— Вот этак раз! Да опять-таки получи и распишись праздник неделе баптисты устраивают пикник, а дальше во День труда короче немаленький карнавал, а после подступ Дня всех святых… Неужели твой гора никак не может подождать?

Евгений покачал головой.

— Вот беда, — сказал Дуглас. — Дай-ка мы сяду. Они уселись лещадь старым дубом, для праздник стороне холма, каким ветром занесло виден был город, да стали зреть вниз, а солнышко разбрасывало около них широкие дрожащие тени, равным образом подина деревом было прохладно, в качестве кого во пещере. Вдали, внизу лежал город, накрытый дымкой зноя, безвыездно окна во домах были распахнуты настежь. Дугласу желательно кинуться туда, на город, — может, возлюбленный всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона на бугель равно безвыгодный даст ему выходить равным образом удрать.

— Но наш брат но друзья, — несамостоятельно сказал он.

— И спокон века останемся друзьями.

— Ты сможешь заезжать взять разок на неделю, а?

— Папа говорит, только лишь раза двушник во год. Все-таки восемьдесят миль.

— Восемьдесят миль — сие ничуть недалеко! — закричал Дуглас.

— Конечно, отнюдь недалеко, — подтвердил Евгений Хаф.

— У моей бабушки снедать телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, наш брат соберемся на твои края. Вот довольно здорово! Иван век молчал.

— Давай поговорим относительно что-нибудь, — предложил Дуглас.

— Про что?

— Тьфу, пропасть! Да однако однажды твоя милость уезжаешь, нужно перекинуться словом относительно леодр всяких вещей. Про почто наш брат бы говорили от месяцок да до этих пор позже. Про богомолов, насчет цеппелины, для акробатов да шпагоглотателей! Давай равно как как бы твоя милость сейчас вновь приехал — начинай как например для то, как бы кузнечики плюются табаком.

— Знаешь, сие чудно, так ми нечто безграмотный чешется беседовать для кузнечиков.

— А попервоначалу хотелось!

— Да. — Иван стойко смотрел вдаль. — Наверно, в ту же минуту легко безграмотный время.

— Джон, почто из тобой? Ты какой-то странный…

Иван сидел со закрытыми глазами, образина его искрилось.

— Дуг, твоя милость знаешь изба Терлов? Помнишь, который-нибудь у него верх?

— Конечно.

— Там маленькие круглые окошки, равно во них разноцветные стекла — они во всякое время были такие?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Старые-престарые окошки, они всякий раз были такие, до этих пор когда-никогда нас не без; тобой для свете неграмотный было.

— А мы их отроду неграмотный замечал, — сказал Джон. — А теперича шел мимо, поднял голову, смотрю — стекла цветные! Дуг, согласен в качестве кого но пишущий эти строки их столько планирование отнюдь не замечал?

— У тебя были иные дела.

— Ты думаешь? — Иван повернулся равно со страхом посмотрел возьми Дугласа. — Тьфу, пропасть, Дуг, вместе с почему сии окаянные окошки меня беспричинно напугали? Тут равным образом пугаться нечего, правда? Наверно, сие потому, что… — Он говорил медленно, запинался да путался. — Наверно, уже ежели мы безграмотный замечал сих окошек накануне самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, единаче бессчетно почему невыгодный замечал… А из тем, что-то автор видел, равно как нынче будет? Вдруг моя особа уеду с города да в дальнейшем малограмотный смогу ни ложки вспомнить?

— Что хочешь помнить, ведь во всякое время помнишь. Вот мы двум возраст взад ездил в летнее время на лагерь. И после ваш покорный слуга все-все помнил.

— А вона равно нет. Ты ми самопроизвольно говорил. Ты просыпался ночным делом да ни за что невыгодный был в состоянии вспомнить, какое моська у твоей мамы.

— Неправда!

— Со мной под покровом ночи приблизительно бывает, ажно дома, — знаешь, как бы сие страшно! Я прочий присест заполночь встану равно иду во спальню для своим: они спят, а аз многогрешный гляжу возьми них, проверяю, какие у них лица. А далее прихожу отворотти-поворотти во свою комнату — равным образом вдругорядь далеко не помню! Черт возьми. Дуг, ах, дьявол возьми! — Евгений здорово обхватил руками коленки. — Обещай ми одну вещь, Дуг. Обещай, аюшки? твоя милость всякий раз будешь меня помнить, обещай, аюшки? будешь не изгладится мое лик равно весь все. Обещаешь?

Ну, сие не задавайся простого. У меня на голове поглощать киноаппарат. Ночью, во постели, моя особа могу обратить отключатель — раз! — равным образом готово, сверху стенке однако видно, во вкусе получай экране, да твоя милость оттоль кричишь ми равно машешь рукой.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, твоя милость никак не подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило во пот. Веки его вздрагивали.

— Ну, знаешь, Джон, сие нечестно.

— Говори!

— Карие.

Иван отвернулся.

— Вот равным образом нет.

— Как но нет?

— А вона так. Даже непохоже. Иван зажмурился.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, мы посмотрю.

— Что толку, — ответил Джон. — Ты еще забыл. Я ж говорю, со мной равно как беспричинно бывает.

— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга следовать волосня равным образом неспешно повернул его голову ко себе.

— Ну ладно.. Евгений открыл глаза.

— Зеленые… — Дуглас на унынии опустил руки. — У тебя иллюминаторы зеленые… Ну равным образом который же? Это архи что ли в карие. Почти светло-карие.

— Дуг, невыгодный ври мне.

— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они сызнова до второго пришествия сидели равным образом молчали, а прочие ребята бегали до холму равно кричали, равно звали их.

Они мчались наперег`онки повдоль железной дороги, впоследствии открыли пакеты с оберточной бумаги равно вместе с наслаждением понюхали особенный фриштых — сандвичи вместе с поджаренной ветчиной, маринованные огурцы равным образом разноцветные мятные конфеты. Потом вторично побежали. Потом Дуглас приник ухом для горячим стальным рельсам да услыхал, вроде далеко-далеко, на иных землях, идут невидимые поезда да посылают ему азбукой Морзе руководить сюда, по-под сие палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.

— Джон!

Потому что такое? Евгений до этого времени вновь бежал, да сие было ужасно. Ведь даже если бежишь, минута как следует бежит от тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься в области земле, кувыркаешься, равным образом предисловий — хвать! — припек уж зашло, гудит сирена вечернего поезда, да твоя милость плетешься на хазу ужинать. Чуть отвернулся — равно гелиос ранее зашло тебе следовать спину! Нет, убирать лишь один-единственный приём взять хоть капельку воспрепятствовать время: должно вскидывать глаза на кого получай всё-таки вокруг, а самому околесица отнюдь не делать! Таким способом не запрещается табель распялить возьми три дня. Ясно: только лишь возьми глаза в зубы равно околесица сам по себе малограмотный делай.

— Джон!

Теперь литоринх через него помощи невыгодный дождешься, что ли исключительно разве небрежно схитрить.

— Джон, сворачивай, петляй! Собьем их со следа! И они от криком кинулись прочь около горку, обгоняя ветер, заставляя земное гравитация благопоспешать им, равно ниже — сообразно лугам, следовать амбары, равно напоследок голоса гнавшихся вслед за ними мальчишек замерли в отдалении позади.

Тогда они забрались на копна сена, оно потрескивало перед ними, как следует горючее костра.

— Давай нуль неграмотный делать, — сказал Джон.

— Вот да аз многогрешный хотел сие сказать, — отозвался Дуглас.

Они сидели отнюдь не шевелясь да пытались отдышаться.

Что-то тихонько тикало, будто во сене шуршало какое-то насекомое.

Оба услышали сие тиканье, же безграмотный посмотрели, чей оно доносится. Дуглас двинул рукой — об эту пору тикало во другом месте. Дуглас положил руку себя получи кривизна — равно видишь ранее тикает для колене. Он бери мгновенье опустил глаза. Три часа.

Дуглас потихоньку прикрыл час прочий рукой равно неощутительно отвел стрелки назад.

Теперь у них хорэ досыта времени наравне необходимо бросить взгляд для мир, почувствовать, как бы хорс мчится до небу, аккуратно карминовый ветер.

Но настала миг — да Евгений по всем статьям веточка ощутил, в качестве кого переместился духовный грузы их теней.

— Дуг, каковой час?

— Половина третьего.

Евгений взглянул сверху небо.

«Не надо», — подумал Дуглас.

— Похоже, что такое? безграмотный третьего, а четвертого, а может, равным образом по сию пору четыре, — сказал Джон. — Бой-скаутов учат идентифицировать такие вещи.

Дуглас вздохнул равно заново перевел стрелки.

Евгений не проронив звука следил вслед за его движениями. Дуглас поднял голову, да Евгений несильно стукнул его до плечу.

Вдруг откуда-то вынырнул маршрут равно промчался что-то около быстро, аюшки? Дуглас, Евгений равно целое накипь мальчишки на волоске успели отшатнуться во сторону равно заорали, грозя ему потом кулаками. Поезд не без; грохотом покатил после этого объединение рельсам, унося на себя двум сотни пассажиров, равно исчез. Вихри пыли маленечко проводили его для югу, следом улеглись на золотистом безмолвии меж голубых рельсов. Ребята возвращались домой.

— Когда ми хорошенького понемножку семнадцать, моя персона поеду во Цинциннати да поступлю пожарником бери железную дорогу, — объявил Чарли Вудмен.

— А у меня кушать дяденька во Нью-Йорке, — сказал Джим. — Я поеду во Нью-Йорк, буду печатником.

Дуглас безвыгодный стал спрашивать, что-нибудь задумали другие. Он сделано слышал, в духе поют свою песнь поезда, видел лица друзей — они прижались для окнам, уплывают сверху вагонных площадках. Они ускользают, одно следовать другим. И остаются пустые пути, летнее небо, да непосредственно он, на другом поезде, едет капли безграмотный туда.

Земля повернулась у него лещадь ногами, тени ребят соскользнули из травы, равным образом около потемнело.

Он проглотил ком, застрявший во горле, издал яростный вопль, замахнулся кулаком равно от силою послал во небосвод воображаемый мяч.

— Кто прибежит восвояси последним, оный носороговый хвост!

С хохотом размахивая руками, они кинулись по мнению шпалам. Иван Хаф бежал легко, нисколько безграмотный насчет земли. А Дуглас всегда пора чувствовал подина ногами землю.


В семь часов, в дальнейшем ужина, мальчишки стали приготовляться вместе; сам в области себе вслед другим они выходили получай улицу, заслышав, что хлопают двери соседних домов, а отчичи и дедичи да матери желчно кричали вслед, чтоб никак не хлопали этак дверями. Дуглас, Том, Чарли равным образом Иван стояли средь червонец других, время было ходить на прятушки равно во статуи.

— Во что-нибудь одно, — сказал Джон. — Потом ми полагается домой. В девять уходит поезд. Кто бросьте водить?

— Я, — сказал Дуглас.

— В жизни никак не слыхал, дай тебе который сам по себе вызвался водить, — сказал Том.

Дуглас немигающе посмотрел сверху Джона.

— Разбегайтесь, — сказал он.

Мальчики из криком кинулись врассыпную. Иван попятился, в дальнейшем повернулся да побежал вприпрыжку. Дуглас как черепаха считал по десяти. Дал им удалиться подальше, распределиться который куда, замкнуться в своей скорлупе на человека на своем собственном мирке. Когда они разогнались вовсю, эдак сколько коньки поуже самочки несли их, да едва скрылись с виду, некто набрал полную сердце воздуха равно крикнул:

— Замри!

Все окаменели.

Медленно, шаг за шаг Дуглас двинулся за лужайке туда, идеже во сумерках, согласно правилам стоический олень, образец Иван Хаф.

Вдалеке стояли как бы статуи прочие мальчики, пакши у них подняты, в лицах застыли гримасы, одни ставни горят, как следует у чучела белки.

А Евгений — во он, один, недвижимый, — пустое место далеко не может прилететь либо зареветь глядишь равно весь испортить.

Дуглас обошел статую не без; одного боку, дальше вместе с другого. Статуя далеко не шелохнулась. Не вымолвила ни слова. Глядела неизвестно куда вдаль, равно в губах ее застыла легкая улыбка.

Дугласу вспомнилось: порядочно планирование вспять они ездили на Чикаго, немного погодя был большенный дом, а на доме хоть куда стояли безмолвные мраморные фигуры, равно симпатия бродил посредь них на этом безмолвии. И во имеет смысл Евгений Хаф, да коленки равно шаровары у него баксы через травы, щипанцы исцарапаны, равно получи и распишись локтях корки через подсохших ссадин. Ноги — на теннисных туфлях, которые в тот же миг угомонились, словно бы некто обут во тишину. Этот хлебало сжевал следовать сезон многое вагон абрикосовых пирожков равным образом говорил спокойные раздумчивые плетение словес ради то, который такое век да в духе всегда на мире устроено. И лупилки сии совершенно невыгодный слепы, во вкусе шары статуй, а полны расплавленного зеленого золота. Темными волосами играет ветерок — так в правую сторону отбросит, так влево… А для руках, кажется, оставил отпечаток сполна городец — возьми них песок дорог да чешуйки древесной коры, щупальцы пахнут коноплей, да виноградом, да недозрелыми яблоками, да старыми монетами, да зелеными лягушками. Уши просвечивают для солнце, они теплые да розовые, согласно правилам восковые персики, и, невидимое на воздухе, пахнет мятой его дыханье.

— Ну, Джон, — сказал Дуглас, — погодите никак не шевелись. Не смей ажно глазом моргнуть. Приказываю: не двигаться! после этого да безграмотный сходи не без; места ровным числом три часа. Губы Джона шевельнулись.

— ДУГ…

— Замри, — приказал Дуглас.

Евгений сызнова устремил суждение держи далёкий кайма неба, хотя в настоящий момент дьявол ранее неграмотный улыбался.

— Мне желательно идти, — шепнул он.

— Не шелохнись! Правил, почто ли, неграмотный знаешь?

— Никак отнюдь не могу, ми время домой, — сказал Джон.

Статуя ожила, опустила рычаги равным образом повернула голову, с намерением окинуть взглядом возьми Дугласа. Они стояли равно глядели кореш сверху друга. Остальные мальчишки равно как зашевелились да опустили затекшие руки.

— Сыграем единаче разок, — сказал Джон. — Только нынче направлять буду я. Разбегайтесь! Ребята побежали.

— Замри!

Все замерли. Дуглас тоже.

— Не шевелись. Ни получи волос.

Он подошел ко Дугласу равно остановился рядом.

— Понимаешь, по-другому хоть твоя милость что-то хочешь ни аза невыгодный получится, — сказал он.

Дуглас глядел вдаль, на предвечернее небо.

— Еще три минуты во всем застыть, в духе истуканам! — сказал Джон.

Дуглас чувствовал, почто Евгений обходит его кругом, в духе всего аюшки? некто самопроизвольно обходил Джона. Потом Евгений позади легонечко стукнул его за плечу.

— Ну, пока, — сказал он.

Что-то зашуршало, да Дуглас, неграмотный оборачиваясь, понял, что-нибудь за спиной ранее пусто нет.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Еще долгую повремени Дуглас стоял далеко не шевелясь да ждал, с намерением утих топ бегущих ног, а симпатия совершенно безграмотный утихал. Евгений бежит прочь, а его слышно круглым счетом громко, ровно дьявол топчется нате одном месте. Почему но дьявол невыгодный удаляется?

И туточки Дуглас понял — истинно тем отнюдь не менее сие стучит его собственное сердце!

Стой! Он прижал руку для груди. Перестань! Не хочу пишущий эти строки сие слышать!

А впоследствии симпатия шел по мнению лужайке посредь остальных статуй равно неграмотный знал, ожили ли да они тоже. Казалось, они совершенно вновь никак не двигаются. Впрочем, спирт равным образом своевольно только лишь еле-еле передвигал ноги, а интрузив его решительно застыло равным образом было студень по образу камень.

Он ранее поднялся держи свое крыльцо, да внезапно обернулся да поглядел держи лужайку.

На ней ни одной живой души безвыгодный было.!

Бац, бац, бац! — в точности затрещали выстрелы. Это хлопали одна вслед за видоизмененный входные двери в области всей улице — свежий закатный залп.

Самое лучшее — статуи, подумал Дуглас. Только их да позволительно смирить у себя получи лужайке. Никогда безвыгодный позволяй им двигаться. Стоит исключительно крат дать разрешение — равно позднее вместе с ними поуже малограмотный совладаешь.

И беспричинно некто вскинул краткий булыч да до потери сознания погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он целый покраснел, глазищи сверкали.

— Джон! — крикнул он. — Эй, Джон! Ты мои враг, слышишь! Ты ми невыгодный друг! Не приезжай, отроду неграмотный приезжай! Убирайся! Ты ми враг, слышишь! Вот твоя милость кто! Между нами однако кончено, твоя милость дрянь, вона да все, прямо-таки дрянь! Джон, твоя милость меня слышишь? Джон!

Точно жгут привернули сызнова капелька во огромной, яркой лампе следовать городом, равно небосклон снова крохотку потемнело. Дуглас стоял для крыльце, пасть его надрывно дергался, физиомордия кривилось. Кулак весь сызнова грозил дому напротив. Дуглас поглядел бери свою руку — симпатия растаяла вот тьме, равным образом огульно мироздание равно как растаял.

Дуглас поднимался на свою комнату на полнейшей темноте; спирт просто-напросто чувствовал свое лицо, только неграмотный видел ничего, даже если собственных кулаков, равно вновь да снова твердил себе:

«Я зол, вроде черт, моя персона взбешен, моя персона его ненавижу, моя особа зол, наравне черт, ваш покорный слуга его ненавижу!»

Через цифра минут дьявол долго дошел на темноте перед верхней площадки лестницы.


— Том, — сказал Дуглас. — Обещай ми одну вещь, ладно?

— Обещаю? А что такое? это?

— Конечно, твоя милость выше- брат, и, может, автор этих строк разный однова получи тебя злюсь, так твоя милость меня невыгодный оставляй, не поминай лихом где-нибудь рядом, ладно?

— Это как? Значит, ми не запрещается прогуливаться не без; тобой равным образом из большими ребятами гулять?

— Ну… ясно… равным образом сие тоже. Я почто хочу сказать: твоя милость невыгодный уходи, малограмотный исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая автомобиль тебя безграмотный переехала, равно вместе с какой бы в таком случае ни было скалы никак не свались.

— Вот еще! Дурак я, что-нибудь ли?

— Тогда, нате самый нежелательный конец, если бы контия труд хорэ совершенно плохо равно обана автор абсолютно состаримся — ну, разве когда-нибудь нам хорош парение сороковник либо — либо пусть даже сороковуха пять, — наша сестра можем иметь золотыми приисками где-нибудь в Западе. Будем восседать там, шмалять кукурузный табачишко да отращивать бороды.

— Бороды! Ух ты!

— Вот мы равным образом говорю, болтайся идеже нибудь около да чтоб со тобой сносно безвыгодный стряслось.

— Уж пока спокоен, — ответил Том.

— Да мы во общем безграмотный вслед тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я свыше касательно того, равно как Царь славы управляет миром. Том задумался.

— Ничего, Дуг, — сказал симпатия наконец. — Он как-никак старается.


Она вышла изо ванной, смазывая йодом палец, — симпатия его чрезвычайно порезала, эпизодически брала себя оковалок кокосового торта. В эту секундочку за ступенькам поднялся почтальон, открыл дверца равно вошел получай веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун приблизительно равно подскочила.

— Сэм! — закричала она, безысходно махая коричневым с йода пальцем, в надежде отнюдь не таково жгло. — Я безвыездно ни за что невыгодный привыкну, что-то у меня половина — почтальон. Каждый раз, от случая к случаю твоя милость видишь приближенно входишь во дом, автор пугаюсь перед смерти.

Сэм Браун смущенно почесал на затылке; его почтовая ридикюль сделано долею опустела. Он оглянулся, что мнимый во сие славное ясное летнее утро ворвался сильный туман.

— Ты в некоторой степени спозаранку сегодня, Сэм, — заметила жена.

— Я до этих пор пойду, — сказал он, видимо, думая по отношению другом.

— Ну, выкладывай, что-то случилось? — Она подошла ближе да заглянула ему во лицо.

— Кто его знает, может — ничего, а может — весть много. Я без дальних разговоров доставил почту Кларе Гудуотер, получи и распишись нашей улице…

— Кларе Гудуотер?!

— Ну, ну, отнюдь не кипятись. Это были книги через фирмы «Джонсон — Смит», городец Расин, табаско Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… — Он цельный сморщился, впоследствии морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», вишь как. «Одобренные, проверенные, загадочные равно естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… — спирт задрал голову ко потолку, точно бы пытаясь покупать немного погодя слова, — сорокаградусная равным образом черная волшебство пользу кого человека равно животного, раскрывающая запретные запас сведений равно секреты древних философов»!

— И совершенно сие для того Клары Гудуотер?

— Пока ваш покорный слуга ко ней шел, мы успел запустить глаза на первые страницы — видать ничто худого в дальнейшем нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов да чародеев, а да разъяснены темные суждения всевозможных наук равно искусств — простых, сложных, практических равно т. д. равно т. п.». Уф! Ей-богу, вершина у меня — равно как у папы римского! Все трепотня помню, даже ни штрих во них невыгодный понял.

Эльмира наблюдательно разглядывала кровный почерневший ото йода палец, как пыталась осмыслить — чей-нибудь но сие он.

— Клара Гудуотер, — бормотала она.

— Я ей отдал книгу, а возлюбленная поглядела ми напрямую на зенки равно говорит: «Ну, теперь-то мы стану заправской колдуньей. В двум счета получу корочки равно открою дело. Буду заговаривать молодым да старым, большим равным образом малым, сподряд равно на розницу». Тут возлюбленная может статься засмеялась, уткнулась носом во книгу, истинно этак да ушла на дом.

Эльмира оглядела царапину получи локте, осмотрительно потрогала языком расшатавшийся зуб.

Хлопнула дверь. Том Сполдинг, некоторый на сие сезон стоял получай коленях получи лужайке прежде домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он медленно бродил по части соседству, смотрел, как бы поживают на разных кучах муравьи, равно предисловий наткнулся нате отличный, нетрудно выдающийся муравейник от широченным входом; после этого приближенно да сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались закачаешься круглый дух, отдельные люди выбивались изо сил, таща свою ношу — лоскуток мертвого кузнечика либо — либо немного какой пичуги. И глядишь — хлоп! — держи крылечко выскочила обращение Браун; стоит, да обличье у нее такой, якобы симпатия то-то и оно упадет — похоже, симпатия всего лишь теперь обнаружила, что-то материк мчится на космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль во секунду. А по-за нее стоит только мистер Браун, литоринх этот-то никак не знает никаких миль на секунду, а на худой конец бы да знал, эдак ему жив не буду нате них наплевать.

— Эй, Том, — позвала обращение Браун, — ми нужна моральная поддержка, да твоя милость будешь ми взамен жертвенного агнца. Пойдем.

И, невыгодный разбирая дороги, кинулась держи улицу; сообразно пути возлюбленная давила муравьев, сбивала головки вместе с одуванчиков, равно ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки держи цветочных клумбах.

Том снова подождите постоял получай коленях, разглядывая хребет равно лопатки убегающей госпожа Браун. Эти останки сказали ему красноречивее всяких слов, почто здесь предстоит авантюра равным образом мелодрама, — ни аза такого Том с женщин неграмотный ожидал, уж на что у обращение Браун равным образом торчали по-над верхней губой усики, трошки той же породы в усы какого-нибудь пирата. Еще чрез постой возлюбленный сейчас ее нагнал.

— Вы какая-то зверски сердитая, госпожа Браун, торчмя бешеная!

— Ты единаче малограмотный знаешь, что-нибудь такое бешенство, мальчик.

— Осторожно! — вскричал Том. Эльмира Браун упала непосредственно в спящего железного пса, какой-никакой украшал зеленую лужайку.

— Миссис Браун!

— Вот видишь? — Миссис Браун села. — Это по сию пору Клариса Гудуотер. Колдовство!

— Колдовство?

— Ничего, ничего, мальчик. Вот равным образом крыльцо. Иди первым равно раскидай со дороги всегда невидимые веревки. Позвони на сей звонок, всего в тот же миг а отдерни руку, а далеко не ведь средний у тебя почернеет, равно как головешка.

Том невыгодный дотронулся вплоть до звонка.

— Клара Гудуотер!

Миссис Браун нажала пуговку звонка пальцем, тот или иной был смазан йодом.

Где-то вдалеке на прохладных, сумрачных пустых комнатах звякнул равно умолк серебристый колокольчик.

Том прислушался. Где-то сызнова далее — шорох, определённо пробежала мышь. В далекой гостиной шевельнулась силуэт — может быть, развевается с ветра занавеска.

— Здравствуйте, — произнес безбурный голос. И снег сверху голову из-за сеткой ото москитов появилась госпожа Гудуотер, свежая, в качестве кого мятная конфетка.

— Да сие вы, Эльмира! И Том… Какими судьбами?..

— Не торопите меня! Вы, говорят, надумали подковаться получи и распишись самую заправскую колдунью? Миссис Гудуотер улыбнулась.

— Ваш половина безграмотный лишь только почтальон, так равно страж закона. Он равным образом семо сунул нос.

— Мой мужчина невыгодный суется во чужую почту!

— Он через одного на дому накануне другого отлично аж цифра минут, благодаря чего ась? некто читает безвыездно открытки равным образом смеется. Он ажно примеряет ботинки, которые присылают почтой.

— И сносно дьявол безграмотный видел, а ваш брат ему сказали оборона сии ваши книжки, сколько спирт принес.

— Да автор нетрудно пошутила! Стану колдуньей, сказала пишущий эти строки ему, равно хлоп! — Сэм удирает со всех ног, в точности аз многогрешный стрельнула во него молнией. Говорю вам, у сего человека отсутствует ни единой извилины во мозгу!

— Вы минувшее толковали относительно свое предсказание равным образом на других местах.

— Наверно, ваша сестра имеете на виду Сандвич-клуб?

— А меня тама злонамеренно далеко не пригласили!

— Так все же ваша сестра завсегда навещаете во текущий воскресенье свою бабушку, сударыня.

— Ну медянка коли б меня пригласили, мы завсегда могла бы уговориться из бабушкой касательно другого дня.

— Да затем равным образом отнюдь не было нисколько особенного, просто-напросто аз многогрешный сидела из-за столом, ела сандвич из ветчиной равным образом маринованным огурцом да некогда в кругу прочим сказала: «Наконец-то ваш покорный слуга получу особенный диплом! Ведь аз многогрешный ранее как долго полет учусь получи и распишись колдунью!» Сказала громко, постоянно слыхали.

— И ми моментально а передали объединение телефону.

— Эти новомодные изобретения — не мудрствуя лукаво чудо! — сказала госпожа Гудуотер.

— Вот ваш брат — руководительница нашего клуба «Жимолость» чуток ли отнюдь не со времен Гражданской войны, беспричинно стрела-змея скажите честно: может, наша сестра никак не объединение доброй воле вы столько однажды выбирали, а вас нас колдовством принудили?

— А вы ваша сестра во этом как например чуток сомневаетесь, сударыня?

— Завтра паки выборы, равным образом ми куда любопытно узнать: статочное ли дело ваш брат вновь выставили свою кандидатуру равно ну? вас ни капельки безграмотный совестно?

— Да, выставила, равно ни вот столько ми неграмотный совестно. Послушайте, сударыня, мы купила сии книги чтобы мой двоюродного брата Рауля. Ему лишь цифра лет, да спирт во каждой шляпе ищет кролика. Я века твержу ему, зачем отыскивать кроликов на шляпах — гиблое дело, по сию пору в одинаковой мере равно как выискивать возьми хоть маленько здравого смысла на голове у некоторых людей (у кого в частности — звать невыгодный стану), да симпатия по сию пору отнюдь не унимается; гляди моя особа равным образом решила пожаловать ему сии книжки.

— Хоть сто присест присягните, постоянно в равной степени неграмотный поверю!

— А все ж таки сие чистая правда. Обожаю ребячиться касаясь всяческого колдовства. Наши дамы круглым счетом да завизжали, в некоторых случаях моя особа рассказала им оборона свое тайное могущество. Жаль, вам дальше безграмотный было!

— Зато аз многогрешный буду со временем завтра, буду спорить из вами золотым накрест равным образом поведу получай вы совершенно добрые силы, — сказала Эльмира. — А в эту пору скажите-ка мне, какие единаче колдовские блажь кушать у вам во доме?

Миссис Гудуотер указала получи столик, аюшки? стоял во комнате у самой двери.

— Я покупаю небо и земля волшебные травки. Они беда в диковинку пахнут, равным образом Рауль ото них на восторге. Трава вишь во этом мешочке называется «рута душистая», а видишь буква — «копытень», а та — «сарсапарель». Здесь — черная сера, а тут, говорят, томление изо молотых костей.

— Из костей! — Эльмира отпрянула отдавать да стукнула Тома за щиколотке. Том взвыл.

— А туточки — вино амброзия равно листья папоротника; полынью не возбраняется схватывать пули во ружьях, а если бы заправиться листья папоротника, допускается подниматься вот сне, пунктуально летучая мышь, — что-то около сказано на десятой главе во этой книжечки. По-моему, для того воспитания мальчиков ужас дельно воротить морду им голову подобными вещами. Но, клеймящий по части вашему лицу, ваш брат малограмотный верите, зачем у меня питаться двоюродный братишка Рауль. Постойте, ваш покорный слуга дам вас его адрес, некто живет во Спрингфилде.

— Ну конечно, — фыркнула Эльмира, — равно равно как только лишь моя персона ему напишу, вас сядете во спрингфилдский автобус, доедете впредь до почтамта, получите и распишитесь мое весточка равным образом напишете ми каракулями ответ. Знаю моя особа вас!

— Миссис Браун, скажите откровенно: ваша сестра хотите становиться председательницей нашего клуба, да? Вот уж цифра полет заподряд ваш брат сего добиваетесь. Сами выставляете свою кандидатуру. И постоянно получаете один-единственный напев — ваш собственный. Поймите же, коли бы наши дамы хотели вы выбрать, они бы давным-давно из-за вы проголосовали. Но автор этих строк но вижу, вас приблизительно равным образом остаетесь одна, самоё следовать себя, да ваш крик — мольба вопиющего во пустыне. Знаете что? Давайте ваш покорный слуга завтрашний день выдвину вашу кандидатуру равным образом самочки буду из-за вам голосовать, хотите?

— Ну тем временем контия мамой клянусь нисколько безвыгодный выйдет, — сказала Эльмира. — В прошлом году, во вкусе в один из дней на самые выборы, моя особа зверски простудилась; потребно было прозябать свою предвыборную кампанию, а автор этих строк вроде в пику никак не могу иссякнуть бери улицу! А во позапрошлом году об эту пору аз многогрешный сломала ногу. Очень, знаете, странно. — Она от ненавистью глянула получи и распишись хозяйку на родине сквозь москитную сетку. — И сие до текущий поры малограмотный все. В прошлом месяце пишущий эти строки цифра присест порезала палец, десяток единовременно расшибала коленку, двум раза падала не без; заднего крыльца, слышите? — неуд раза! Еще мы разбила окно, уронила четверка тарелки да вазу — моя персона заплатила следовать нее целешенький уе равным образом сороковушка девять центов! И днесь ваш покорный слуга буду показывать вы расчёт вслед за каждую разбитую тарелку, всё-таки равно, разобьется симпатия у меня во доме либо — либо на его окрестностях!

— Ай-я-яй, ко рождеству ваш покорнейший слуга положительно разорюсь, — сказала госпожа Гудуотер. Она снег получи и распишись голову распахнула плита равно вышла держи веранду. Дверь хлопнула. — Эльмира Браун, насколько вас лет?

— У вам сие мертвяк отмечено во который-нибудь черной книге. Тридцать пять.

— А-а, как бы подумаешь, что-нибудь ваша сестра прожили тридцатник пятеро лет… — Миссис Гудуотер поджала уста равным образом заморгала, погружаясь на вычисления. — Это стало эталонно двунадесять тысяч семьсот семьдесят пяток дней… следственно быть, кабы расчислять в соответствии с три на день, двунадесять из лишним тысяч суматох, дюжина тысяч шумов изо шиш равным образом дюжина тысяч бедствий! Что равным образом говорить, общежитие ваша полна равно богата событиями, Эльмира Браун. Вашу руку!

— Да давай вас, — отмахнулась Эльмира.

— Нет, сударыня, ваша милость невыгодный самая неуклюжая подросток на Гринтауне, делавар Иллинойс, вам общем только лишь вторая. Вы внятно равным образом сесть-то никак не можете — неизбежно наступите возьми кошку. Пойдете в соответствии с лужайке — решительно свалитесь на колодец. Всю век вам катитесь до наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вас а за совесть во этом неграмотный признаться?

— Все мои несчастья происходят окончательно малограмотный оттого, зачем ваш покорный слуга неуклюжая, а всего через вас! Как вас подойдете для моему дому ближе нежели получай милю, что-то около у меня одновременно кастрюлечка из бобами с рук валится alias ми указательный дернет током.

— Сударыня, во таком маленьком городишке мудрено с всех придерживаться из-за милю, как например однова на сутки хоть рад для в одни руки подойдешь поближе.

— Так вас признаетесь, который были поблизости?

— Признаюсь, аюшки? моя персона на этом месте родилась, сие да, хотя за высокую цену бы дала, чтоб уродиться на Кеноше или — или Зионе. Мой вы совет, Эльмира, пойдите ко зубному врачу, может, некто сумеет что-нибудь совершить от вашим змеиным жалом.

— Ой! — вскрикнула Эльмира. — Ой-ой-ой!

— Вы в полном смысле слова вывели меня изо терпения. Прежде моя особа далеко не безвыгодный интересовалась чародейством, а теперь, пожалуй, займусь. Слушайте! Вот ваша сестра сделано да невидимы! Пока вам тутовник стояли, автор вы заколдовала. Вы капли хана с глаз.

— Не может сего быть!

— По совести говоря, ваш покорный слуга равно вначале ни по-под каким видом далеко не могла вам разглядеть, — призналась колдунья.

Эльмира выхватила изо кармана зеркальце.

— Да смотри но я!

Присмотрелась внимательней да ахнула. Потом подняла руку по-над головой, как следует настраивая арфу, осторожный выдернула вибрисса равным образом выставила его напоказ, как вещественное улика в суде.

— Ну вот! До этой самой секунды у меня на жизни невыгодный было ни единого седого волоска! Ведьма прелюбезно улыбнулась.

— Суньте его на ойнохоя со стоячей водой, да утречком возлюбленный обернется червяком. Нет, ваша сестра всего только поглядите получи себя, Эльмира! Всю житьё ваш брат обвиняете других во том, ась? шлепанцы у нас спотыкливые, а растопырки — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там поглощать указания в целях актеров: «Волнение, продвижение равно шум». Вот сие вас равно есть. Волнение, продвижение да шум. А об эту пору ступайте-ка домой, отнюдь не ведь моя особа насажаю шишек вы в голову равно прикажу всю Никта кружиться вместе с боку бери бок. Брысь отсюда!

И симпатия замахала руками предварительно носом Эльмиры, по правилам отгоняя стаю птиц.

— Ну равным образом мух в данное время летом! — сказала она. Вошла во дворец равно заперла дверка для крюк. Эльмира скрестила пакши бери груди.

— Лопнуло мое терпение, обращение Гудуотер, — сказала она. — В окончательный единовременно вы говорю: снимите свою кандидатуру да выходите будущее в совестливый бой. Я вам одолею, на председательницы выберут меня! Я приведу вместе с собою Тома. Он хороший, добродетельный мальчик, чистая душа. А добросердечие равно честность будущее победят.

— Вы неграмотный очень-то надейтесь, аюшки? мы такого склада стрела-змея хороший, обращение Браун, — вмешался Том. — Моя маменька говорит…

— Замолчи, Том! Хороший — вероятно хороший. Ты будешь с годами соответственно правую руку с меня, мальчик.

— Хорошо, мэм, — сказал Том.

— Если, конечно, пишущий эти строки переживу эту ночь, — продолжала Эльмира. — Я однако знаю, сия единица горазд делать изо воска мои изображения да пронзать им сердца ржавыми иголками. Том, если бы твоя милость бери рассвете найдешь у меня на постели одну всего только огромную фигу, всю сморщенную да увядшую, твоя милость быстро поймешь, кто такой сорвал настоящий помело на винограднике. И в то время госпожа Гудуотер полноте председательницей клуба давно ста девяноста пяти лет, гляди увидишь!

— Что вы, ась? вы, сударыня! Мне еще днесь триста пять, — сказала с подачи москитной сетки госпожа Гудуотер. — Меня вновь на старину называли «ОНА!» — И возлюбленная ткнула пальцем на сторону улицы. — Абракадабра-зимми-ти-ЗЭМ! Ну как?

Эльмира бросилась бежать.

— Завтра увидимся! — крикнула симпатия помощью плечо.

— До завтра, сударыня, — сказала обращение Гудуотер. Том пожал плечами да двинулся засим вслед Эльмирой, возьми пошевеливайтесь скидывая со тротуара муравьев.

Эльмира бежала от улицу равным образом неожиданно взвизгнула.

— Миссис Браун! — во тревоге воскликнул Том. Из гаража ближайшего в родных местах раком выезжала устройство моя особа проехала стойком объединение большому пальцу правой цирлы Эльмиры.


Среди ночи Эльмира Браун поднялась: жуть болела нога; симпатия пошла во кухню, съела горбушка холодного цыпленка, патом усердно составила строгий оглавление всех своих бед равно несчастий.

Во-первых, болезни следовать давний год. Простуда — три раза, легкое индижестия желудка — четыре, раздуло щеку — единственный раз; несомненно сызнова набег артрита, прострелка (она принимала его вслед подагру), авторитетный бронхит, грудная жаба во начальной стадии, какие-то пятна для руке, гнойник на ухе, за которого возлюбленная изрядно дней ходила шатаясь, что пьяная, ага до текущий поры ломило спину, болела глава равно тошнило. Лекарства стоили ей ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ДОЛЛАРОВ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЦЕНТОВ.

Во-вторых, имущество сломанные да разбитые во доме вслед за заключительный год: двум лампы, полдюжины ваз, десяток тарелок, суповая миска, двойка окна, цифра стаканов равно единолично кристальный тюльпан для люстре; опричь того, сломан стуло да порвана диванная подушка. Всего в сумму ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ.

В-третьих, сегодняшние страдания. Палец, получай какой наехала машина, аспидски болит. Желудок расстроен. Спина затекла, шлепанцы гудят, пунктуально отнюдь не свои. В глазах багровый хмарь равным образом жжение. На языке скверный сласть какой-то пыльной тряпки. В ушах гам равным образом звон. Какая всему этому цена? Высчитывая равно прикидывая, симпатия пошла противоположно на спальню.

За до этого времени страдания — цифра тысяч долларов.

— Вот равным образом на их лишенный чего суда, — сказала симпатия вполголоса.

— А? — отозвался спросонок муж. Эльмира улеглась во постель.

— Я загибаться безграмотный желаю.

— Как твоя милость сказала? — переспросил муж.

— Ни следовать зачем неграмотный умру, — сказала она, глядючи на потолок.

— Я вечно сие говорил, — ответил хозяин равным образом который раз захрапел.

На другое утро Эльмира Браун встала пораньше равно отправилась во библиотеку, а оттудова — на аптеку равным образом назад домой, в такой мере что, эпизодически ее человек Сэм разнес всю почту согласно адресам да пришел во юг домой, Эльмира еще смешивала всевозможные снадобья.

— Обед во холодильнике, — сказала симпатия ему, помешивая на большом стакане какую-то зеленоватую кашицу.

— Господи, сие единаче что-нибудь такое? — спросил муж. — С ВИДУ — торчмя белоснежный коктейль, каковой планирование мешок простоял в солнце. Тут ужак почитай равным образом негодное свыше пошла.

— Против колдовства нужно равняться колдовством.

— Уж малограмотный собираешься ли твоя милость сие пить?!

— И выпью! Выпью равно пойду во дискотека «Жимолость» возьми великие дела.

Самюэль Браун понюхал снадобье.

— Мой тебе вече — перво-наперво взойди сверху крыльцо, а медянка позднее пей, малограмотный в таком случае да двух ступенек далеко не одолеешь. Что после этого намешано?

— Снег от крыльев ангелов (вообще-то сие ментол), с целью выхолодить сжигающий человека чудовищный огонь, — эдак сказано вишь на этой книге, возлюбленная с библиотеки. Сок свежего винограда, только вместе с лозы, с намерением вопреки темным видениям мысли всегда равняется были чистые да светлые, — сие как и сказано во книге. Еще шелковица лакомиться ревень, диоксибутановый камень, полотно сахар, канареечный белок, ключевая водичка равно почки клевера, на них таится добрая дух земли. И пока что бесчисленно всякого, отнюдь не перечесть. Вот после этого до сей времени записано, достаток насупротив зла, белое в сравнении не без; чем черного. Уж теперь-то аз многогрешный ее одолею!

— Одолеешь, одолеешь! — сказал муж. — Вот исключительно наравне твоя милость узнаешь, в чем дело? твоя взяла?

— Стану беспокоиться чистые, светлые мысли. И соответственно пути захвачу Тома, некто короче ми чаятельно по образу талисман.

— Бедняга он, — заметил муж. — Сама говоришь — чистая спирт душа, а держи выборах на вашей этой «Жимолости» безвыгодный создавать ему головы!

— Ничего не без; ним никак не случится, — возразила Эльмира. Она вылила булькающее смесь во банку из-под овсяных хлопьев равным образом закрыла крышкой; после вышла получай улицу, вдобавок — беспримерный случай! — ни разу малограмотный зацепилась платьем после нагель да неграмотный порвала новенькие девяностовосьмицентовые чулки. Очень сим гордая равным образом довольная, Эльмира проследовала лишенный чего всяких происшествий ко дому Сполдингов, идеже ее ждал Том, одетый, в качестве кого возлюбленная велела, закачаешься целое белое.

— Фу! — воскликнул Том. — Что сие у вы во банке?

— Судьба, — сказала Эльмира.

— Ну нешто что-нибудь судьба, — ответил Том, держась шага получи двум впереди.


Клуб «Жимолость» был полон; дамы гляделись на зеркальце, взятое у приятельницы, оправляли юбки равно спрашивали союзник друга, отнюдь не виднеется ли из-под платья комбинация.

В миг дня по части ступенькам поднялась обращение Эльмира Браун во сопровождении мальчика во белом. Он заткнул себя шнобель равным образом зажмурил единовластно глаз, круглым счетом аюшки? плохо видел, пупок развяжется идет. Миссис Браун поглядела для собравшихся, затем в свою банку и, открыв крышку, заглянула внутрь, а здесь у нее захватило дух, равно возлюбленная закрыла банку, беспричинно равно далеко не выпив ни капли. Потом симпатия двинулась во зал, а вслед за плыл шорох, согласно правилам шелк шелестел, — сие конечности клуба шептались у нее ради спиной.

Миссис Браун уселась неразлучно вместе с Томом на заднем ряду, да поверхность у Тома был самый разнесчастный. Одним глазом спирт оглядел сие дамское сборище равным образом без дальних разговоров зажмурился окончательно. Эльмира открыла банку равным образом неспешно выпила ее содержимое.

В половине второго председательша — госпожа Гудуотер — стукнула молотком относительно стол, да всё-таки дамы умолкли; болтать продолжали лишь лишь только десятирублевая два.

— Сударыни, — прозвучал звук госпожа Гудуотер надо морем шелков да кружев, в волнах которого после равно сям мелькали белые да серые гребенки, — настало времена перевыборов. Но прежде, ми кажется, обращение Эльмира Браун, жинка нашего известного графолога…

Слушательницы захихикали.

Эльмира толкнула Тома локтем во бок.

— Что такое «графолог»? — шепнула она.

— Не знаю, — прошипел Том; тараньки у него были закрыты, равно соударение локтем обрушился в него с темноты.

— … супруга, что автор этих строк сделано сказала, нашего известного специалиста по части почеркам, Сэмюэля Брауна… (в зале вдругорядь смех)… служащего почтового ведомства Соединенных Штатов, обращение Браун желает высказаться, — продолжала обращение Гудуотер. — Прошу вас, госпожа Браун!

Эльмира встала. Складной испражнения опрокинулся и, крикливо щелкнув, захлопнулся, как следует медвежий капкан. От неожиданности Эльмира подскочила, зашаталась, выбивая каблуками по части полу частую дробь, равным образом шель-шевель устояла получи ногах.

— Да, ми питаться по части нежели порассказать, — провозгласила она.

Держа во одной руке пустую банку из-под овсяных хлопьев вкупе со Библией, возлюбленная непохожий рукой схватила Тома вслед за локоточек равно рванулась вперед; согласно дороге возлюбленная задевала сидящих локтями равно ведь да занятие кричала: «Поосторожнее, вы! Дайте пройти! Не мешайте!»

Наконец возлюбленная добралась впредь до помоста, повернулась равным образом опрокинула шаркало со водой; водыка потекла по части всему столу равным образом закапала получи и распишись пол. Эльмира злобно покосилась бери госпожа Гудуотер равным образом предоставила ей вытирать воду крошечным носовым платком. Потом симпатия радостно подняла пустую банку, дабы обращение Гудуотер во всю мочь ее разглядела.

— Знаете, который тогда было? — шепнула она. — Теперь совершенно сие у меня внутри, сударыня. Теперь меня защищает чудотворный круг. Ни единодержавно нож, ни безраздельно бердыш насквозь него безвыгодный прорвется.

В зале безвыездно говорили одновременно равным образом сам черт ее безграмотный слышал.

Миссис Гудуотер кивнула да подняла обе руки, призывая для молчанию. Воцарилась тишина.

Эльмира сызнова тверже стиснула руку Тома. Он морщился, невыгодный открывая глаз.

— Сударыни, — сказала Эльмира, — ваш покорнейший слуга вас сочувствую. Я-то знаю, что такое? вас натерпелись следовать последние десяток лет. Я-то знаю, с какой радости вас голосовали вслед за эту обращение Гудуотер. Вам следует питать мужей, дочерей, сыновей. Вам потребно штабелеваться во родной бюджет. Вы никак не можете допустить, воеже обрат скисло, ради кулич безвыгодный взошел, с намерением пироги невыгодный пропеклись. Вам ни получи и распишись лепту неграмотный хочется, с целью ваши ребятня переболели заподряд свинкой, ветрянкой, оспой равным образом коклюшем. Вы неграмотный хотите, с целью ваш человек разбил машину либо налетел вслед за городом получи фидер высокого напряжения равным образом его ударило током. Но нынче всему этому пришел конец. Теперь ваша сестра можете шиш никак не опасаться. Не полноте вяще ни изжоги, ни ломоты на пояснице, поелику что такое? автор принесла вместе с на лицо магическое название равно теперь автор сих строк его испробуем — изгоним бесов изо этой ведьмы, которая затесалась во отечественный клуб.

Все стали осматриваться вокруг, только ни одна душа далеко не заметил фиговый ведьмы.

— Да как-никак сие ваша председательница! — закричала Эльмира.

— Это я! — И обращение Гудуотер помахала залу рукой.

— Сегодня моя особа пошла во библиотеку, — задыхаясь, продолжала Эльмира равным образом схватилась ради стол, дабы невыгодный упасть. — Я хотела сыскать так например какое-нибудь средство, ради спастись ото нее. Ну, узнать, как бы отменить с людей, которые обманывают других, равно как прогнать вон ведьму. И ваш покорный слуга нашла порядок спорить следовать наши права. Я чувствую, как бы мощь моя растет. Во ми не долго думая чудодействие разных добрых корней да всякой химии. Во мне… — Она умолкла. Пошатнулась. Потом мигнула. — Во ми этиловый камень, и… в ми желтые дары флоры травы-ястребинки да молоко, заквашенное около свете луны, и… — Она заново замолчала равно со постой подумала. Потом закрыла морда равным образом издала какой-то неестественный звук, будто чревовещательница. И опять двадцать пять получи момент зажмурилась, прислушиваясь ко своей силе.

— Вы плохо себя чувствуете, обращение Браун? — спросила обращение Гудуотер.

— Я мазово себя чувствую, — черепашьим ходом выговорила Эльмира Браун. — Я положила ряд тертых морковок, равным образом проницательно нарезанную петрушку, равно покамест ягоды можжевельника, и…

Она паки умолкла, правильно энский душевный крик приказал ей замолчать, да посмотрела на зал.

Все около не торопясь закачалось: налево направо, в дальнейшем дело налево.

— Корень розмарина равно цветик лютика… — глухо как бы в танке сказала Эльмира. Потом выпустила руку Тома. Том открыл одинокий око да поглядел нате нее.

— Лавровый лист, лепестки настурции… — говорила она.

— Вы бы кризис миновал сели, — посоветовала обращение Гудуотер. Одна изо дам встала да открыла окно.

— … тощий матико бетеля, лаванду да пустяковина дикого яблока, — сказала обращение Браун да умолкла. — Давайте скорей пускаться выборы. Мне нужны голоса. Я буду считать.

— Не спешите, Эльмира, — сказала обращение Гудуотер.

— Нет, надлежит спешить. — Миссис Браун глубоко, конвульсивно вздохнула. — Помните, сударыни, в большинстве случаев волноваться нечего. Можете дерзостно выразить во всеуслышание все, ась? хотите. Голосуйте вслед за меня, во всяком случае ваша сестра завсегда сего хотели. Голосуйте и… — Комната опять двадцать пять закачалась, в оный единовременно к истоку да вниз. — Правление бросьте честным. Все, кто именно следовать обращение Гудуотер, скажите «да».

— Да, — сказал цельный зал.

— Все, кто именно вслед госпожа Эльмиру Браун? — спросила Эльмира слабым голосом.

Она проглотила ком, подкатившийся ко горлу. Потом сказала одна:

— Да.

И, ошеломленная, осталась бездействовать бери трибуне. В зале воцарилась тишина. И на этой тишине против всякого чаяния раздалось какое-то карканье. Эльмира Браун схватилась рукой вслед за горло. Потом повернулась да мутными глазами посмотрела возьми госпожа Гудуотер, а та уравновешенно вынула с сумочки восковую куколку, утыканную ржавыми чертежными кнопками.

— Том, — сказала Эльмира, — проводи меня во дамскую комнату.

— Хорошо, мэм.

Они тронулись на путь, позднее ускорили деяние равным образом под конец пустились бежать. Эльмира бежала впереди, через толпу, до проходу… Добралась прежде дверей равным образом повернула налево.

— Нет, нет, Эльмира, направо, направо! — закричала обращение Гудуотер.

Эльмира свернула незаконно равно исчезла с виду. Раздался грохот, аккуратно по части скату сыпался немалый уголь.

— Эльмира!

Все дамы забегали кругами, натыкаясь дружище для друга, — текстуально женская баскетбольная команда.

Одна госпожа Гудуотер прямиком кинулась для двери.

На площадке лестницы стоял Том и, схватившись руками во перила, глядел вниз.

— Сорок ступенек! — простонал он. — Донизу аж сороковуха ступенек!

И после, многие месяцы да годы спустя, семя рассказывали, что Эльмира Браун, словно бы пропащий пьяница, катилась сообразно сим ступенькам равно ни одной далеко не пропустила нате своем долгом пути вниз. Говорили, в чем дело? она, видимо, на узловой а момент потеряла сознание, да благодаря этому всегда ее мышцы были расслаблены, равным образом возлюбленная никак не ударялась, а катилась объединение ступеням мягко, равно как мешок. Наконец возлюбленная шлепнулась у подножия лестницы, недоуменно хлопая глазами равным образом чувствуя себя неизмеримо лучше, затем что все, ото в чем дело? ей было далеко не сообразно себе, осталось позади, по части всей лестнице. Правда, ныне ее, согласно правилам татуировкой, плотно покрывали ссадины равно кровоподтеки. Но ни одна способность невыгодный была сломана, обрезки равным образом лапти неграмотный вывихнуты, хоть сухожилия отнюдь не растянуты. Два-три дня возлюбленная однова чудеса сонно держала голову и, кабы полагается было вглядеться сообразно сторонам, только лишь косилась краешком глаза. Но во ась? главное: у подножия лестницы мгновенно очутилась госпожа Гудуотер, да главный Эльмиры поуже покоилась у нее держи коленях, равно возлюбленная кропила эту буйную голову слезами, а вокруг, охая, ахая, рыдая равно заламывая руки, собирались оставшиеся дамы.

— Эльмира, пишущий эти строки обещаю, ваш покорный слуга клянусь, Эльмира, разве только лишь ваша милость останетесь живы, даже если ваша сестра неграмотный умрете… Эльмира, вам слышите меня? Слушайте же! С этой минуты ваш покорнейший слуга буду шептать лишь для добрых дел. Больше паршивый черной магии, одна только лишь белая! Если сие склифосовский смотреть с рук ото меня, вам сроду свыше безграмотный упадете из лестницы, невыгодный порежете себя палец, безвыгодный споткнетесь относительно порог. Блаженство, Эльмира, обещаю вас блаженство! Только далеко не умирайте! Смотрите никак не умирайте! Смотрите, мы вынимаю с куклы по сию пору кнопки. Эльмира, скажите а ми по малой мере слово! Ну скажите что-нибудь да сядьте! И идемте наверх, проголосуем всё-таки снова! Обещаю, ваша сестра будете председательницей, наша сестра вам выбираем, ажно без участия всякого голосования, ты да я постоянно вместе одобряем вашу кандидатуру, тогда правда, сударыни?

При сих словах однако руки-ноги клуба «Жимолость» зарыдали на речь равно им пришлось уцепиться дружище ради друга, с тем далеко не упасть.

Том, всегда покамест стоявший наверху, решил, ась? где-то жалеть дозволено всего только по-над покойницей равно госпожа Браун жив не буду умерла.

Он побежал вниз, же держи середине лестницы столкнулся со процессией дам — лицо у них был такой, правильно они вырвались изо самого центра динамитного взрыва.

— С дороги, мальчик!

Первой шла госпожа Гудуотер, стеная да смеясь.

За ней следовала обращение Эльмира Браун, со смехом равно плача.

А полоз ради ними шествовали безвыездно сто двадцать три члена клуба «Жимолость», самочки малограмотный понимая, возвращаются ли они со похорон, сиречь отправляются для бал.

Том проводил их глазами равно покачал головой.

— Теперь ваш покорнейший слуга им ни ко чему, — сказал он. — Вовсе ни для чему.

И ноне его никак не хватились, стал сверху цыпочках унижаться от лестницы да совершенно время, предварительно самого низа, сильно держался после перила.


— Что литоринх тогда расписывать, — сказал Том. — Коротко равным образом ясно: однако они затем прямо вместе с ума посходили. Стоят во фишка да сморкаются. А Эльмира Браун сидит получай полу лещадь лестницей, да ни плошки у нее невыгодный сломано — ваш покорный слуга в такой мере думаю, у нее прах сделаны изо желе, — равным образом злой плачет у нее получи и распишись плече, да предисловий до этого времени поднимаются кверху объединение лестнице да уж смеются! Видал твоя милость когда-нибудь такое? Ну, автор верней дал деру.

Том расстегнул рубашку равно снял галстук.

— Так твоя милость говоришь, колдовство? — спросил Дуглас.

— Колдовство на правах вдребадан дать!

— И твоя милость во сие веришь?

— Середка наполовинку.

— Ну равно ну, что всего только на нашем городе неграмотный увидишь! — И Дуглас уставился вдаль: нате горизонте громоздились облака самых причудливых очертаний — воины, древние боги равным образом духи. — Так, говоришь, чары, равным образом восковые куклы, да иголки, равно снадобья разные?

— Да снадобье-то неважнецкое, же здравия желаем подействовало в духе рвотное. Э-э-э! Йок! — Том схватился вслед за утроба равным образом высунул язык.

— Ведьмы… — пробормотал Дуглас равно загадочно скосил глаза.


А впоследствии наступает день, в отдельных случаях слышишь, что от края до края окрест яблонь одно после другим падают яблоки. Сначала одно, позднее что-то около невдали другое, а в дальнейшем мгновенно три, впоследствии четыре, девять, двадцать, да под конец яблоки начинают сыпаться как бы дождь, податливо стучат до влажной, темнеющей траве, верно конские копыта, равным образом твоя милость — последнее розмарин бери яблоне, равным образом ждешь, дай тебе заверть шаг за шаг раскачал тебя равно оторвал ото твоей опоры на небе, да падаешь по сию пору вниз, вниз… И до вплоть до того, в духе упадешь на траву, ранее забудешь, что-то было нате свете дерево, некоторые люди яблоки, сезон да зеленая ежовник по-под яблоней. Будешь низвергаться вот тьму…

— Нет!

Полковник Фрилей амором открыл шары да выпрямился на своем кресле возьми колесах. Вскинул застывшую руку — да, вертушка однако пока что здесь! Полковник в не уходите прижал его ко маркоташки да опустошенно мигнул.

— Не нравится ми оный сон, — сообщил возлюбленный незначащий комнате.

Наконец дрожащими пальцами симпатия поднял трубку, вызвал междугородную равным образом назвал номер, а следом ждал, неграмотный сводя очи со двери своей спальни, правильно опасаясь, что такое? то-то и есть ворвется гурьба сыновей, дочерей, внуков, сиделок равным образом докторов да отнимет у него последнюю радость, которую дьявол позволял своему угасающему сердцу. Много дней — или, может быть, лет? — назад, когда-никогда оно пронзило острой болью его мышцы равно ребра, спирт услышал сих мальчуганов внизу… во вкусе их зовут?.. Чарли, Чарли, Чак, да! И Дуглас! И Том! Он помнит! Они позвали его оттуда, издалека, с прихожей, хотя у них предварительно самым носом захлопнули дверь, равным образом они ушли. Доктор сказал, ему не велено волноваться. Никаких посетителей, ни во коем случае! И некто слышал, на правах мальчики переходили улицу, некто их видел, пусть даже помахал им рукой. И они помахали ему на ответ. «Полковник… Полковник…» И ныне возлюбленный сидит положительно один, равно двигатель его, что махонький дымчатый лягушонок, прохладно шлепает лапками у него на груди, в таком случае тут, в таком случае там.

— Полковник Фрилей, — раздалось на трубке. — Говорите, моя особа вам соединила. Мехико, Эриксон, стриптиз 0899. И далекий, же надо же вразумительный голос:

— Bueno.

— Хорхе! — закричал в возврасте полковник.

— Сеньор Фрилей! Опять! Но однако сие но аспидски дорого!

— Ну да пусть. Ты знаешь, который желательно делать.

— Si. Окно?

— Окно, Хорхе. Пожалуйста.

— Минутку, — сказал голос.

И следовать тысячи миль ото Гринтауна, на южной стране, во огромном многоэтажном здании, на кабинете раздались шаги — черт-те где отошел через телефона. Старый полковник полный подался прежде всего и, здорово прижимая трубку ко сморщенному уху, напряженно, прежде боли, вслушивался равным образом ждал, аюшки? хорош дальше.

Там открыли окно.

Полковник вздохнул.

Сквозь открытое иллюминатор на трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, да полковник приблизительно отчетливо увидел Хорхе — во некто достаточно у окна, а телефонную трубку выставил в улицу, по-под яркое солнце.

— Сеньор…

— Нет, нет, пожалуйста! Дай ми послушать!

Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, держи однако ладно расхваливая особенный предмет торговли — связки красноватых бананов равно дикие апельсины.

Ноги полковника, свисавшие вместе с кресла, неумышленно начали подергиваться, пунктуально равно возлюбленный шагал согласно праздник улице. Веки его были компактно сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, словно бы надеясь почуять пахучесть мясных туш, ась? висят возьми огромных железных крюках, залитые солнцем да во всем объеме облепленные мухами, равным образом букет мощенных камнем переулков, до сейте поры никак не просохших позже утреннего дождя. Он ощущал бери своих колючих, искони безвыгодный бритых щеках жгучее феб — ему по новой двадцать пятеро лет, равно некто согласен равно смотрит вокруг, равным образом улыбается, равным образом счастлив тем, аюшки? живет, зачем этак своевременно чувствует, впитывает на себя цвета да запахи…

Стук во дверь. Он скоропалительно накрыл телефон с гербом держи коленях полой халата.

Вошла сиделка.

— Ну как, автор недурно себя вели? — спросила симпатия бодро.

— Да, — автопилотом ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он до сей времени безграмотный опомнился с потрясения, удар на дверца застал его врасплох; пакет его существа единаче оставалась там, на другом, далеком городе. Он подождал — положим до сей времени вернется получи место, тем малограмотный менее нужно давать ответ сверху вопросы, руководить себя разумно, взяться вежливым.

— Я пришла проэкзаменовать ваш пульс.

— Не сейчас, — сказал полковник.

— Уж безграмотный собираетесь ли ваша сестра куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.

Он изучающе посмотрел возьми нее. Он неграмотный выходил с дому поуже червон лет.

— Дайте-ка руку.

Ее жесткие, уверенные грабки нащупывали немощь на его пульсе, измеряли ее, верно кронциркуль.

— Сердце аспидски возбуждено. Чем сие ваш брат его растревожили?

— Ничем.

Она обвела комнату взглядом равно увидела незначимый телефонный столик. В эту повремени вслед двум тысячи миль раздался чуть слышный автомобильный гудок.

Сиделка вынула интертелефон из-под халата полковника равно поднесла ко самому его лицу.

— Зачем вам себя губите? Ведь вам обещали в большинстве случаев сего безграмотный делать. Поймите, вы но сие вредно. Волнуетесь, жирно будет числа разговариваете. И покамест сии мальчишки скачут кругом вас…

— Они сидели адски как ни в чем не бывало равно слушали, — сказал полковник. — А ваш покорный слуга рассказывал относительно разных разностях, относительно которых они уже невыгодный слыхивали. О буйволах, об бизонах. Ради сего стоило поволноваться. Мне по сию пору равно. Я был что на лихорадке да чувствовал, в чем дело? живу. И даже если проживать полной жизнью — как видим помереть скорее, черт не без; ним так: предпочитаю угаснуть быстро, однако первое дело изведать единаче ото жизни. А ныне гоните ми телефон. Раз вам никак не позволяете мальчикам подоспеть да тихонько трудиться поблизости меня, ваш покорный слуга по малой мере поговорю не без; кем-нибудь издали.

— Извините, полковник. Мне придется выболтать об этом вашему внуку. Он пока что держи прошлой неделе хотел снять от сего места телефон, так мы его отговорила. А теперь, видно, придется эдак равным образом сделать.

— Это моего жильё да моего телефон. И аз многогрешный плачу вас жалованье, — сказал старик.

— За то, с целью аз многогрешный помогала вас поправиться, а никак не волноваться. — Она откатила место на видоизмененный истечение комнаты. — А теперь, зеленый человек, на постель!

Но равно от постели полковник, безграмотный отрываясь, глядел для телефон.

— Я сбегаю нате минутку на магазин, — сказала сиделка. — А мебель ваше автор увезу во прихожую. Так ми спокойно, автор этих строк уже буду знать, что-то ваша милость безвыгодный станете паки кричать возьми всех перекрестках соответственно телефону.

И симпатия выкатила околесина стул вслед дверь. Потом возлюбленный услышал, зачем возлюбленная внизу звонит для междугородную станцию.

Неужели на Мехико-Сити? Нет, отнюдь не посмеет.

Хлопнула парадная дверь.

Всю минувшую неделю возлюбленный провел после этого один, во четырех стенах, да какое сие было смак — тайные звонки при помощи моря равным образом океаны, тонкая ниточка, протянутая через чаща омытых как изо токосъемник изобилия девственных лесов, внутри озер равным образом горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… да Лима… равно Рио-де-Жанейро… разговоры…

Он приподнялся получи и распишись локте на своей холодной постели. Завтра телефона ранее невыгодный будет! Каким но возлюбленный был жадным дураком! Полковник спустил вместе с кровати хрупкие, желтые, в качестве кого слоновая кость, сматываем удочки равно изумился — они совершенно тонкие! Казалось, сии сухие палки прикрепили ко его телу однова ночью, сей поры спирт спал, а часть ноги, помоложе, сняли да сожгли во печи. За долгие годы до этого времени его апотеций разрушили, отняли рычаги равно обрезки равно оставили обмен черт знает что жалкое равным образом беспомощное, что шахматные фигурки. А нынче хотят по головке неграмотный погладить до самого самого неуловимого — давно его памяти: пытаются обкромсать провода, которые ведут назад, на прошлое.

Спотыкаясь, полковник едва пересек комнату. Схватил вертушка да прижал для себе; цирлы сделано безвыгодный держали его, да дьявол сполз объединение стене нате пол. Потом позвонил возьми междугородную, а грудь поминутно взрывалось у него на титьки — чаще, чаще… В глазах потемнело. Скорей, скорей!

Он ждал.

— Bueno.

— Хорхе, нас разъединили.

— Вам возбраняется звонить, сеньор, — сказал чуждый голос. — Ваша зад меня просила. Она говорит, вам беда больны. Я приходится казнить после повешение трубку.

— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В свежий единожды прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я уж сроду свыше безвыгодный смогу тебе позвонить.

Хорхе молчал.

— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал благообразный полковник. — Ради нашей дружбы, вследствие прошлых дней! Ты невыгодный знаешь, в духе сие к меня важно. Мы из тобой однолетки, однако чай твоя милость можешь ДВИГАТЬСЯ! А моя особа малограмотный двигаюсь со места еще червон лет!

Он уронил таксофон да от большим трудом заново поднял его, нефралгия на титьки разрасталась, отнюдь не давала дышать.

— Хорхе! Ты меня слышишь?

— И сие на самом деле полноте конечный раз? — спросил Хорхе.

— Да, обещаю тебе!

За тысячи миль с Гринтауна телефонную трубку положили нате стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, да едва открывается окно.

— Слушай же, — шепнул себя анахронический полковник.

И возлюбленный услышал тысячу людей почти иным солнцем да слабое отрывистое треньканье: коловорот играет «Ла Маримба» — экой отличный танец!

Старик намертво зажмурился, поднял руку, определённо собрался сфоткать бэу собор, равным образом цилиндр его чисто налилось, помолодело, равно дьявол ощутил около ногами раскаленные камни мостовой.

Ему желательно сказать:

— Вы совершенно до текущий поры здесь, да? Вы, обитатели далекого города, немедленно у вам времена ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy» 0 равно суют прохожим лотерейные билеты. Вы постоянно здесь, человеки далекого города. Мне без затей невыгодный верится, аюшки? равным образом аз многогрешный был бог знает когда середи вас. Из таковский дали кажется, зачем его равным образом кто в отсутствии вовсе, сего города, в чем дело? спирт ми только лишь приснился. Всякий место — Нью-Йорк, город ветров — со всеми своими обитателями издалеча к тому идет не мудрствуя лукаво выдумкой. И невыгодный верится, зачем равно ваш покорный слуга существую здесь, во штате Иллинойс, во маленьком городишке у тихого озера. Всем нам горько поверить, на человека тяжко поверить, аюшки? целое другие существуют, оттого ась? я жирно будет вдали союзник через друга. И равно как а приятно слышать голоса да гомон равно знать, ась? Мехико-Сити всегда до сейте поры целесообразно возьми своем месте равным образом гоминидэ вслед за тем всё-таки где-то но ходят в области улицам да живут…

Он сидел для полу, намертво прижимая ко уху телефонную трубку.

И в конечном счете несомненно услышал самый анекдотический гром — для повороте заскрежетал оливково-зеленый трамвай, нерушимый чужих смуглых равно красивых людей, равно сызнова народище бежали вдогонку, равным образом доносились торжествующие возгласы — кому-то посчастливилось впрыгнуть для ходу, трали-вали заворачивал из-за угол, да рельсы звенели, равным образом возлюбленный уносил людей во знойные летние просторы, равным образом оставалось только шипенье кукурузных лепешек получи рыночных жаровнях, — а бытовать может, просто-напросто беспрерывное, в таком случае угасавшее, ведь ещё нарастающее гуденье медных проводов, который тянулись вслед за двум тысячи миль…

Старый полковник сидел для полу.

Время шло.

Внизу медленным темпом отворилась дверь. Легкие шаги на прихожей, в дальнейшем бог знает кто помедлил на нерешительности равно вот, осмелев, поднимается по мнению лестнице. Приглушенные голоса:

— Не желательно нам было приходить!

— А мы тебе говорю, некто ми позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, что-нибудь ли, — возьмем правда да бросим его?

— Так тем далеко не менее дьявол болен?

— Ясно, болен. Но спирт велел приходить, рано или поздно сиделки несть дома. Мы всего лишь получи и распишись минутку войдем, поздороваемся, и…

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: архаичный полковник сидит для полу у стены.

— Полковник Фрилей, — едва слышно позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они равным образом невыгодный решались сильнее заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, чуток ли безвыгодный получай цыпочках.

Дуглас наклонился равным образом вынул таксофон изо ничуть поуже застывших пальцев старика. Поднес трубку для уху, прислушался. И насквозь гуденье проводов равно треск разрядов услышал странный, далекий, конечный звук.

Где-то вслед за двум тысячи миль закрылось окно.


— Бумм! — крикнул Том. — Бумм, бумм, бумм! Он сидел нет слов дворе свида поверху в пушке времен Гражданской войны.

Перед пушкой стоял Дуглас, некто схватился вслед ретивое да рухнул получи траву. И невыгодный вскочил, а остался находиться и, видно, по части чем-то задумался.

— У тебя такое лицо, пунктуально твоя милость вот поэтому и оно вытащишь сангина да возьмешься писать.

— Не мешай ми думать, — ответил Дуглас, глядючи бери пушку. Потом перекатился бери спину да уставился получай высота поднебесная равно нате макушки деревьев. — Том, прежде меня лишь не откладывая дошло.

— Что?

— Вчера умер Чин Линсу. Вчера, напрямую здесь, во нашем городе, навеки кончилась Гражданская война. Вчера, стоймя здесь, умер директор Линкольн, равным образом звание Ли, да гендиректор Грант, равно сто тысяч других, кто именно собой ко югу, а кто именно — для северу. И в недавнем прошлом денно во доме полковника Фрилея ухнуло со скалы на самую аюшки? ни сверху кушать бездонную затеряться все ватага бизонов да буйволов, огромное, в качестве кого сполна Гринтаун, делавар Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то первоначально синь порох да отнюдь не понял! Ужасно, Том, попросту ужасно! Как но нам в эту пору быть? Что будем делать? Больше безвыгодный довольно никаких буйволов… И никаких отнюдь не короче нижний чин равным образом генерала Гранта, равно генерала Ли, да Честного Эйба 0 , равным образом Чин Линсу неграмотный будет! Вот уже невыгодный думал, что такое? вмиг может почить столько народу! А тогда они совершенно умерли, Том, сие полоз точно.

Том сидел поверху получи и распишись пушке равно глядел с птичьего полета кверху получи и распишись брата, нонче оный неграмотный умолк.

— Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

— Тогда сбегай-ка вслед ним равным образом запиши все, сей поры отнюдь не забыл. Не кажинный дата у тебя держи глазах помирает полть земного шара.

Дуглас сел держи траве, попозже встал. И долго побрел по мнению двору суда, покусывая нижнюю губу.

— Бумм, — на ухо сказал Том. — Бумм, бумм. Потом закричал вслед за брату:

— Дуг! Пока твоя милость шел сообразно двору, мы тебя три раза убил! Слышишь? Эй, Дуг! Ну, ладно. — Он улегся держи пушке и, прищурясь, поглядел по-под корявого ствола. — Бумм, — прошептал спирт во спину удалявшемуся Дугласу. — Бумм!


— Двадцать девятая!

— Есть!

— Тридцатая!

— Есть!

— Тридцать первая!

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки держи закупоренных бутылках блестели, вроде золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

— Второй неотапливаемый урожай. Июньский сейчас на погребе, а вишь будь по-твоему равно июльский. Теперь остается лишь август.

Дуглас поднял бутылку теплого источник с одуванчиков, только держи полку ее невыгодный поставил. Там сделано стояло бог не обидел перенумерованных бутылок, всё-таки всё одинаковые, наравне близнецы: однако яркие, аккуратные, всё-таки под завязку заполненные да вплотную закупоренные.

Эта — из того дня, нет-нет да и пишущий эти строки открыл, сколько живу, подумал он. Почему а возлюбленная ни капельки отнюдь не резче других?

А буква — не без; того дня, в некоторых случаях Иван Хаф упал не без; края владенья равным образом исчез. Почему а симпатия безграмотный неприветный остальных?

Где же, идеже веселые собаки, что-нибудь до сей времени летига прыгали равно резвились, верно дельфины, во волнах переливающейся возьми ветру пшеницы? Где ненастный пахучесть Зеленой механизмы да трамвая, зловоние молний? Осталось ли однако сие на вине? Нет! Или по мнению крайней мере кажется, ась? нет.

В какой-то книге дьявол вычитал однажды: безвыездно слова, в чем дело? говорили сыны Земли из основные принципы времен, однако песни, какие они в свое время пели, равным образом все еще звучат на межзвездных далях, равно буде бы добежать перед созвездия Центавра, позволено было бы услышать, зачем говорил кайфовый сне Джордж город в берегах Потомака другими словами в качестве кого вскрикнул Иулий Цезарь, рано или поздно во спину ему вонзили нож. Насчет звуков совершенно ясно. А в духе относительно света? Ведь ежели бог знает кто уж на что разок кое-что увидел, оно сейчас безграмотный может несложно сгладиться помимо следа! Значит, где-то, кабы путем поискать, — существовать может, на истекающих медом пчелиных сотах, идеже сияние прячется на янтарном соке, что-нибудь собрали обремененные пыльцой пчелы, сиречь во тридцати тысячах линз, которыми увенчана воротила полуденной стрекозы, — удастся выискать однако цвета равным образом зрелища мира. Или насрать около ортоскоп одну единственную небольшую толику во сего первопричина изо одуванчиков — и, может, заполыхает отрыгание Везувия, правильно совершенно фейерверки всех дней Четвертого июля. Этому придется поверить.

И совершенно же… видишь смотришь в эту бутылку — в соответствии с номеру ясно, который симпатия налита на оный самый день, когда-никогда полковник Фрилей споткнулся равным образом упал возьми полдюжины футов почти землю, — и, однако, на ней безвыгодный разглядишь ни грана темного осадка, ни пятнышка пыли, летящей из-под копыт огромных буйволов, ни крошки серы с ружей, аюшки? палили во битве рядом Шайло…

— Да, остается до данный поры август, — сказал Дуглас. — Это верно. Только разве равным образом далее что-то около пойдет, на последнем урожае малограмотный соберешь никаких друзей, никаких машин, да одуванчиков коток наплакал.

— Бом! Бом! Ты точно бы отнюдь не говоришь, а звонишь на невеселый колокол, — сказал дедушка. — Такие речи куда ему всякой ругани. Впрочем, моя персона невыгодный стану промывать тебе морда мылом. Тут лучшее снадобье — хлебок корень зла изо одуванчиков. А ну-ка! Одним духом! Каково?

— Уф! Будто пыл проглотил!

— Теперь — наверх! Обеги три раза около квартала, пятеро однажды перекувырнись, цифра раз в год по обещанию проделай зарядку, взберись возьми двойка дерева — равным образом одна масёл здесь изо главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!

Четыре раза зарядку, взберусь в одно древо да неуд раза перекувырнусь — равным образом хватит, — подумал Дуглас получай бегу.


А первого августа во юг Билл Форестер уселся во свою машину да закричал, что такое? едет во крепость из-за каким-то необыкновенным мороженым да малограмотный составит ли ему кто-нибудь компанию? Не как рукой сняло да пяти минут, по образу повеселевший Дуглас шагнул из раскаленной мостовой на прохладную, определённо пещера, пахнущую лимонадом равно ванилью аптеку равно уселся из Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, с тем им перечислили по сию пору самые необыкновенные сорта мороженого, да нет-нет да и гарсон дошел перед лимонного мороженого от ванилью, «какое едали во старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам равно давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они неторопливо поворачивались в своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, чуть слышно жужжащие вентиляторы, сколько мелькали подина потолком, баксы шторки получи и распишись окнах, плетеные стулья… Потом они перестали вертеться. Их философия уперлись во обращение Элен Лумис — ей было девяносто пяток лет, равно симпатия не без; удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала возлюбленная Биллу Форестеру. — Вы, моя персона вижу, наделены равным образом вкусом равным образом воображением. И силы воли у вас, конечно, хватает получай десятерых, если вам бы никак не посмели откреститься через обычных сортов, перечисленных на меню, равно преспокойно, вне малейшего колебания равным образом угрызений совести выписать такую неслыханную вещь, на правах лимонное пломбир со ванилью.

Билл Форестер благоговейно склонил голову.

— Подите сюда, вам оба, — продолжала старуха. — Садитесь вслед за муж столик. Поговорим в рассуждении необычных сортах мороженого равно до этих пор в рассуждении всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости да пристрастия. Не бойтесь, автор этих строк ради вы заплачу.

— Они заулыбались и, прихватив приманка тарелочки, пересели для ней.

— Ты, видно, с Сполдингов, — сказала возлюбленная Дугласу. — Голова у тебя слово в слово во вкусе у твоего дедушки. А ваш брат — ваша сестра Уильям Форестер. Вы пишете во «Кроникл», равно решительно неплохо. Я что касается вы адски наслышана, однако хоть равным образом излагать неохота.

— Я равным образом вы знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы — Элен Лумис. — Он чуточку замялся равно прибавил: — Когда-то моя особа был во вы влюблен.

— Недурно интересах начала. — Старуха умиротворенно набрала ложечку мороженого. — Значит, неграмотный истечь следующей встречи. Нет, никак не говорите мне, где, когда-никогда равным образом во вкусе случилось, ась? вас влюбились на меня. Отложим перед другого раза. Вы своей болтовней испортите ми аппетит. Смотри твоя милость какой! Впрочем, не откладывая ми период домой. Раз вам репортер, приходите завтрашний день с трех предварительно четырех без просыпа чай; может случиться, который моя особа расскажу вы историю сего города от тех далеких времен, если некто был прямо-таки факторией. И пара да мы от тобой хоть сколько-нибудь удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, вас напоминаете ми одного джентльмена, из которым аз многогрешный дружила семьдесят… да, семьдесят парение тому назад.

Она сидела преддверие ними, равно им казалось, будто бы они разговаривают из серой, дрожащей заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, изо недр старости равным образом увядания, из-под праха засушенных цветов равно давным-давно умерших бабочек.

— Ну который ж. — Она поднялась. — Так ваш брат будущие времена придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер. И симпатия отправилась на починок объединение своим делам, а мальчонок да новожен смертный шаг за шагом доедали свое пломбир равно смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сведения с целью своей газеты, задним числом обеда съездил из-за город, получи рыбалку, только только лишь равно поймал малость мелких рыбешек равно вмиг а ребячливо швырнул их наоборот на реку; а на три часа, самоуправно далеко не заметив, в качестве кого сие вышло, — однако симпатия по образу лже- об этом равным образом никак не думал вовсе, — очутился во своей машине возьми некоей улице. Он не без; удивлением смотрел, в качестве кого шуршики его самочки с лица поворачивают штурвал равным образом машина, описав поместительный полукруг, подъезжает для увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, равно шелковица оказалось, зачем автомобиль у него мятая равно обшарпанная, вовсе на правах его изжеванная равным образом видавшая надежда трубка, — на огромном зеленом саду под свежевыкрашенным трехэтажным домом на викторианском стиле сие особенно бросалось во глаза. В дальнем конце сада в некоторой степени колыхнулось, донесся незначительно слышный оклик, да симпатия увидел девушка Лумис — там, вдалеке, во ином времени равно пространстве, симпатия сидела одна равным образом ждала его; преддверие ней податливо поблескивало сребро чайного сервиза.

— В коренной единовременно вижу женщину, которая без опоздания готова равно ждет, — сказал он, шествуя ко ней. — Правда, пишущий эти строки да самолично узловой однажды на жизни прихожу возьми свиданье вовремя.

— А почему? — спросила симпатия равным образом выпрямилась во плетеном кресле.

— Право, безвыгодный знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала: аюшки? ваша сестра думаете что до нашем подлунном мире?

— Я ни ложки по части нем отнюдь не знаю.

— Говорят, вместе с сего начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, некто знает все. Если ему двадцать семь равно возлюбленный так же знает однако — значит, ему безвыездно до оный поры семнадцать.

— Вы, видно, многому научились вслед свою жизнь.

— Хорошо ведь старикам — у них век таковский вид, предлогом они всегда для свете знают. Но сие как только обман равным образом маска, равно как всякое другое ирония равно всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, наша сестра подмигиваем побратанец другу равным образом улыбаемся: дескать, равно как тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве житьё-бытьё — далеко не игра? И так-таки пишущий эти строки желательно бы играю?

Они тот и другой посмеялись. Билл откинулся получи и распишись стуле да впервой следовать бог не обидел месяцев умора его звучал естественно. Потом обращение Лумис обеими руками взяла свою чашку да заглянула во нее.

— А знаете, хорошо, что-то пишущий сии строки встретились таково поздно. Не хотела бы ваш покорнейший слуга повстречать вас, нет-нет да и ми был двадцать единственный годочек да пишущий эти строки была решительно глупенькая.

— Для хорошеньких девушек во двадцать единовластно время существуют особые законы.

— Так ваша сестра думаете, автор была хорошенькая? Он мягко кивнул.

— Да вместе с аюшки? ваша сестра сие взяли? — спросила она. — Вот вам увидели дракона, возлюбленный только лишь который съел лебедя; позволительно ли оценивать что касается лебеде за нескольким перышкам, которые прилипли ко присматривать дракона? А все же всего-навсего сие да осталось — дракон, огульно во складках равным образом морщинах, какой сожрал бедную лебедушку. Я безвыгодный вижу ее ранее от силы лет. И хоть малограмотный помню, что симпатия выглядела. Но аз многогрешный ее чувствую. Внутри симпатия безвыездно та же, всё-таки снова жива, ни одно перышко безвыгодный слиняло. Знаете, на иное утро, весною другими словами осенью, аз многогрешный просыпаюсь да думаю: вона не откладывая побегу сквозь луга во лесище равным образом наберу земляники! Или поплаваю во озере, alias стану плясать до упаду всю найт напролет, впредь до самой зари! И беспричинно спохватываюсь. Ах ты, пропади до сей времени пропадом! Да во всяком случае дьявол меня никак не выпустит, данный мышей безвыгодный ловит развалина-дракон. Я вроде гений чистой красоты на рухнувшей башне — отправиться невозможно, не утихая себя сиди ага жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой моего мальчик, ваш покорнейший слуга да писала. Что пока что оставалось свершать старой деве? До тридцати планирование ваш покорный слуга была легкомысленной дурой, всего только да думала, что-нибудь что касается забавах, развлечениях безусловно танцульках. А позже единственному человеку, которого автор этих строк по-серьезному полюбила, поперек середыша меня ждать, равно спирт женился для другой. И тута в досаду самой себя моя особа решила: раз в год по обещанию отнюдь не вышла замуж, в некоторых случаях улыбнулось счастье, — справедливо тебе, сиди на девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала ваш покорнейший слуга на Париже, во Вене, на Лондоне — равно повсюду одна ей-ей одна, равно здесь оказалось: состоять одной во Париже нисколько далеко не лучше, нежели на Гринтауне, мичиган Иллинойс. Все непропорционально идеже — важно, сколько твоя милость одна. Конечно, остается вдосталь времени размышлять, уходить приманка манеры, оттачивать остроумие. Но какой-то разок аз многогрешный думаю: вместе с радостью отдала бы острое слово не так — не то эстетичный приседание следовать друга, который-нибудь остался бы со мной в субботу равно воскресенье планирование около в тридцать.

Они не говоря ни слова допили чай.

— Вот какой-нибудь путь жалости ко самой себе, — ласково сказала девушка Лумис. — Давайте поговорим что касается вас. Вам число единственный равно ваш брат всё-таки до этих пор малограмотный женаты?

— Я бы объяснил сие так: женщины, которые живут, думают равным образом будто бы что вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог твоя милость мой, — строго промолвила она. — Да неужто молодое поколение женское сословие станут базарить в духе я! Это придет позднее. Во-первых, они в целях сего чрезмерно молоды. И во-вторых, подавляющая молодых людей впредь до смерти пугаются, даже если видят, зачем у нежный пол во голове кушать даже какие-нибудь мысли. Наверно, вы безграмотный крата встречались адски умные женщины, которые до смерти успешно скрывали через вы частный ум. Если хотите выкопать ради коллекции редкостного жучка, нужно порядком пошарить равным образом отнюдь не сачковать пошарить в области разным укромным уголкам.

Они опять посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет чрезвычайно уедливый былой холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, эдак нельзя. Это полноте неправильно. Вам равным образом нынче никак не полагается бы семо приходить. Эта уличка упирается на египетскую пирамиду — равным образом только. Конечно, пирамиды — сие бог мило, однако мумии положительно безграмотный подходящая с целью вам компания. Куда бы вы желательно поехать? Что бы вам хотели делать, почему вырвать на жизни?

— Хотел бы вкусить Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень числа курить. Упасть со скалы, однако в полдороге зацепиться вслед дерево. Хочу, дай тебе где-нибудь на Марокко на меня раза три выстрелили во полуночь на темном переулке. Хочу предаваться чему прекрасную женщину.

— Ну, ваш покорный слуга невыгодный кайфовый во всех отношениях смогу вас помочь, — сказала обращение Лумис. — Но моя персона бесчисленно путешествовала да могу вас порассказать что до разных местах. И разве угодно, пробегите ныне вечером, часов на одиннадцать, сообразно лужайке пред моим домом, равно я, что-то около да быть, выпалю во вам с мушкета времен Гражданской войны, конечно, неравно покамест малограмотный лягу спать. Ну как, насытит ли сие вашу мужественную тяга для приключениям?

— Это бросьте прямо-таки великолепно!

— Куда а вас хотите выйти в целях начала? Могу вывезти вы на что ни придется место. Могу вы заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, вам эдак равно просияли! Ладно, значит, едем во Каир. Не думайте ни по отношению чем. Набейте свою трубку сим душистым табаком да устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся на кресле, закурил трубку и, хоть сколько-нибудь улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир… — основы она.


Прошел час, наводненный драгоценными камнями, глухими закоулками равно ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи, чёрный катил приманка мутно-желтые воды, а в вершине пирамиды стояла положительно юная, порывистая да ахти жизнерадостная девушка, равным образом смеялась, равным образом звала его изо тени наверх, бери солнце, равным образом симпатия спешил повыситься для ней, равным образом гляди симпатия протянула руку равно помогает ему освоить последнюю ступеньку… а впоследствии они, смеясь, качаются возьми спине у верблюда, а встречу вздымается ворох Сфинкса… а запоздало ночным делом на туземном квартале звенят молоточки по части бронзе равным образом серебру да черт-те где наигрывает нате незнакомых струнных инструментах, равно незнакомая милиция красиво безвыездно потише равным образом едва замирает вдали…


Уильям Форестер открыл глаза. Мисс Элен Лумис умолкла, равно что один они вторично были во Гринтауне, во саду, не без; таким чувством, согласно правилам целостный пора знают наперсник друга, равно чаевничание на серебряном чайнике сейчас остыл, равным образом пампушка подсохло на лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся равным образом сызнова вздохнул.

— Никогда на жизни ми безграмотный было в такой мере хорошо!

— И ми тоже.

— Я вам архи утомил. Мне необходимо было оставить ранее пора назад.

— Вы да самочки знаете, ась? ваш покорнейший слуга мазово провела данный час. Но гляди вам-то в чем дело? следовать ликование мотать срок со глупой старухой…

Билл Форестер еще раз откинулся в спинку кресла равным образом смотрел получи и распишись нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, что такое? во глазищи проникла просто-напросто тонюсенькая косимаки света. Осторожно наклонил голову возьми единственный бок, позже нате другой.

— Что сие вы? — огорошенно спросила обращение Лумис. Билл неграмотный ответил равно продолжал ее разглядывать.

— Если отыскать точку, — бормотал он, — мирово приспособиться, послать ко всем чертям лишнее… — а оборона себя подумал: позволительно неграмотный обнаруживать морщины, сорвать со счетов годы, перевернуть пора вспять.

И внезапно встрепенулся.

— Что случилось? — спросила обращение Лумис. Но до этого времени поуже пропало. Он открыл глаза, с намерением паки нагнать оный призрак. Ошибка, сие свершать неграмотный следовало. Надо было завалиться назад, позабыть о во всех отношениях равно воззриться словно бы бы лениво, малограмотный спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то помедли автор этих строк сие увидел, — сказал он.

— Что увидели?

Лебедушку, конечно, подумал он, и, наверно, симпатия прочла сие выражение согласно его губам.

Старуха порывисто выпрямилась во своем кресле. Руки застыли для коленях. Глаза, устремленные бери него, шаг за шаг наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал дьявол наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она все еще сидела выпрямившись, стиснув шуршалки возьми коленях, да никак не смахивала слез. — Теперь вы вернее уйти. Да, будущее можете наступить опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, да околесица в большинстве случаев безграмотный приходится говорить.

Он уходи долой вследствие сад, оставив ее во тени следовать столом. Оглянуться спирт безграмотный посмел.


Прошло четверка дня, восемь, двенадцать; его приглашали ведь для чаю, в таком случае в ужин, так бери обед. В долгие баксы послеполуденные пора они сидели равным образом разговаривали — об искусстве, в отношении литературе, в отношении жизни, обществе равно политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня никогда в жизни никак не интересовало, который болтают люди, — сказала симпатия однажды. — А они болтают, да? Билл растерянно поерзал получай стуле.

— Так пишущий эти строки равно знала. Про женщину завсегда сплетничают, хоть кабы ей ранее стукнуло девяносто пять.

— Я могу чище неграмотный приходить.

— Что вы! — воскликнула возлюбленная да словно по волшебству опомнилась. — Это невозможно, вам равным образом самочки знаете, — продолжала симпатия спокойнее. — Да так-таки равным образом вы всё-таки равно, ась? они немного погодя подумают равным образом что-то скажут, правда? Мы-то вместе с вами знаем — сносно худого туточки нет.

— Конечно, ми однако равно, — подтвердил он.

— Тогда пишущий сии строки до нынешний поры поиграем во нашу игру. — Мисс Лумис откинулась во кресле. — Куда в настоящий раз? В Париж? Давайте на Париж.

— В Париж. — Билл согласие кивнул.

— Итак, — основания она, — бери дворе бадняк тысяча восемьсот восемьдесят пятый, равным образом наша сестра садимся сверху паровоз на нью-йоркской гавани. Вот свой багаж, чисто билеты, вслед за тем — абрис горизонта. И наш брат еще на открытом море. Подходим для Марселю…

Она нужно бери мосту равным образом глядит вниз, во прозрачные воды Сены, равно глядишь симпатия положительно рядышком вместе с ней да равно как глядит вниз, получай волны лета, бегущие мимо. Вот на белых пальцах у нее рюмаха от аперитивом, да по новой возлюбленный тогда как бы тут, наклоняется ко ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя во зеркалах Версаля, надо дымящимися доками Стокгольма, они совместно читают вывески цирюльников по каналов Венеции. Все, что такое? возлюбленная видела одна, они видят сегодня заново вместе.


Как-то на середине августа они перед вечор сидели в паре равно глядели побратим сверху друга.

— А знаете, тем никак не менее моя персона бываю у вам почти не отдельный число вишь поуже двум из половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня сие огромное удовольствие.

— Да, да все же нате свете столько молодых девушек…

— В вы принимать все, зачем недостает им, — доброта, ум, остроумие…

— Какой вздор! Доброта равно догадка — свойства старости. В двадцать парение женщине несравненно интересней существовать бессердечной да легкомысленной. — Она умолкла да перевела дух. — Теперь аз многогрешный хочу вам смутить. Помните, от случая к случаю пишущий сии строки встретились на ранний единожды на аптеке, ваша сестра сказали, почто у вам одно эпоха была… ну, скажем, привязанность ко мне. Потом ваша сестра старались, дабы автор этих строк об этом забыла, ни разу более об этом неграмотный упомянули. Вот ми равным образом надо самой упрашивать вы пояснить мне, что такое? сие была после нелепость.

Билл замялся.

— Вы равно так оно и есть меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много планирование вспять автор этих строк наудачу увидел вашу фотографию.

— Я вовек безграмотный разрешаю себя фотографировать.

— Это была жуть старушка карточка, вы получи и распишись ней полет двадцать.

— Ах, смотри оно что. Это не мудрствуя лукаво курам возьми смех! Всякий раз, в некоторых случаях автор жертвую гроши для благотворительные цели другими словами еду держи бал, они выкапывают эту карточку равно паки ее перепечатывают. И вполне починок смеется. Даже автор сама.

— Со стороны газеты сие жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: ежели вас нужна моя фотография, получите ту, идеже ваш покорнейший слуга снята во тысяча восемьсот полтина третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, нет слов промежуток времени панихиды безграмотный открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, наравне весь сие было.

Билл Форестер скрестил пакши получай груди, опустил глазищи равным образом капельку помолчал. Он таково отчетливо представил себя эту фотографию. Здесь, во этом саду, было пуза времени восстановить в памяти каждую черточку, равно преддверие ним встала Элен Лумис — та, со фотографии, отнюдь до сейте поры юная равным образом прекрасная, при случае симпатия в ранний раз во жизни одна позировала пред фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было рожа весны, рожа лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, во глазах голубело полуденное небо. Коснуться сего лица — совершенно так же ась? ранним декабрьским на ране распахнуть окнище и, задохнувшись через ощущения новизны, подкузьмить руку лещадь первые легчайшие пушинки снега, что такое? падают со ночи, неслышные да нежданные. И целое сие — приветливость дыханья равно персиковая бархатность — на веки веков запечатлелось на чуде, именуемом фотографией, надо ним малограмотный властен вьюга времени, его безграмотный изменит марафон магазинвахтер стрелки, оно ввек ни сверху минуту отнюдь не постареет; оный слабейший коренной снежок отродясь безвыгодный растает, некто переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, равным образом смотри в духе возлюбленный узнал обращение Лумис. Он вспомнил совершенно это, осведомленный вид встал на пороге его мысленным взором, да днесь некто снова заговорил:

— Когда моя особа на начальный крат увидел эту простую карточку — девушку со скромной, без участия затей, прической, — моя персона никак не знал, ась? фотка сделан таково давно. В газетной заметке говорилось, который Элен Лумис откроет на текущий раут раут на ратуше. Я вырезал фотографию изо газеты. Весь праздник ваш покорнейший слуга хоть где таскал ее не без; собой. Я стоически решил направляться нате таковой бал. А потом, сейчас для вечеру, неизвестный увидел, как бы ваш покорный слуга гляжу бери эту фотографию, да ми открыли истину. Рассказали, ась? стереопроекция очаровательной девушки сделан давным-давно равно сплетница с лета во годик его перепечатывает. И снова ми сказали, что-то невыгодный имеет смысл следовать получай банкет равным образом обыскивать вам тама соответственно этой фотографии. Долгую повремени они сидели молча. Потом Билл шито-крыто глянул нате обращение Лумис. Она смотрела во неблизкий закрытие сада, для ограду, увитую розами. На лице ее ничто безграмотный отразилось. Она каплю покачалась на своем кресле равно женственно сказала:

— Ну гляди равно все. Не пьяный ли нам уже чаю? Они в молчании потягивали чай. Потом симпатия наклонилась в будущем равным образом похлопала его в области плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, сколько ваша милость хотели применяться получи пир высматривать меня, следовать то, что такое? вырезали фотографию изо газеты, — вслед за все. Большое вы спасибо.

Они побродили по мнению тропинкам сада.

— А в эту пору моя очередь, — сказала девушка Лумис. — Помните, ваш покорнейший слуга один раз обмолвилась об одном молодом человеке, какой-никакой ухаживал после мной семьдесят планирование тому назад? Он еще полет полтинник что умер, так на ведь промежуток времени симпатия был капли новобракосочетавшийся равным образом ахти красивый, целые бытие проводил на седле да пусть даже летними ночами скакал возьми лихом коне до окрестным лугам. От него беспричинно равно несло здоровьем равным образом сумасбродством, мурло во всякое время было покрыто загаром, шуршики безлетно исцарапаны; да все-то симпатия бурлил равным образом кипятился, а ходил в такой мере стремительно, в чем дело? казалось, его остались считанные часы разорвет получи части. То равно работа менял работу — бросит постоянно равным образом перейдет бери новое место, а некогда сбежал равным образом через меня, благодаря чего сколько мы была снова сумасбродней его, никогда безвыгодный соглашалась конституция степенной мужней женой. Вот приблизительно совершенно равно кончилось. И пишущий эти строки деньги невыгодный ждала, сколько во одиночный хороший дата вдругорядь увижу его живым. Но вас живой, равно норов у вы в свою очередь огненный равно беспокойный да ваша сестра экой а несуразный равно купно из тем изящный. И мы наперед знаю, вроде вас поступите, если вам равным образом самочки вновь об этом безвыгодный догадываетесь, и, однако, каждый присест вы поражаюсь. Я всю общежитие считала, что такое? перерастание — бабьи сказки, а во получай днях снег получи голову подумала: а что, буде занять равно гаркнуть получи улице: «Роберт! Роберт!» — малограмотный обернется ли сверху данный клич Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И моя особа неграмотный знаю. Потому-то бытье приблизительно интересна.


величественный почитай кончился. По городу долго плыло на певом месте прохладное респирация осени, яркая зеленка листвы потускнела, а позже деревья вспыхнули буйным пламенем, вершина мира да холмы зарумянились, заиграли всеми красками, а пшеничные полина побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, как следует писарь выводил ровным круглым почерком букву следовать буквой, строку из-за строкой.

Как-то в один из дней Уильям Форестер шагал в соответствии с ладно знакомому саду равно до этого времени издалеча увидел, зачем Элен Лумис сидит ради чайным столом равным образом безотказно отчего-то пишет. Когда Билл подошел, симпатия отодвинула стиль равным образом чернила.

— Я вас писала, — сказала она.

— Не целесообразно выполнять работу — ваш покорный слуга здесь.

— Нет, сие письмище особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу лазуревый конверт, всего-навсего аюшки? заделанный равно чисто катанный ладонью. — Запомните, вроде оно выглядит. Когда письмоносица принесет вас его, сие довольно означать, что-нибудь меня уж пропал во живых.

— Ну ась? сие вас такое говорите!

— Садитесь да слушайте. Он сел.

— Дорогой моего Уильям, — основные принципы она, укрывшись перед тенью летнего зонтика. — Через малость дней автор этих строк умру. Нет, неграмотный перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я неграмотный боюсь. Когда живешь круглым счетом долго, теряешь многое, на томишко числе равным образом вкус страха. Никогда во жизни далеко не любила омаров — может, оттого что такое? малограмотный пробовала. А во день, эпизодически ми исполнилось восемьдесят, решила — дай-ка отведаю. Не скажу, с тем моя особа их где-то одновременно равным образом полюбила, да сегодня пишущий эти строки так например знаю, каковы они возьми вкус, равно неграмотный боюсь больше. Так вот, думаю, да последний вздох кажется омара, равно быстро с грехом пополам ваш покорнейший слуга из ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, хорошенького понемножку об этом. Главное, что-то моя персона вы сильнее безграмотный увижу. Отпевать меня малограмотный будут. Я полагаю, женщина, которая прошла во эту дверь, имеет такое но прерогатива бери уединение, в духе женщина, которая удалилась получи Морана для себя во спальню.

— Смерть накаркать невозможно, — выговорил напоследях Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека аз многогрешный наблюдаю из-за дедовскими в течение продолжительного времени во прихожей. Когда их заводят, автор этих строк могу безошибочно проговорить наперед, на котором часу они остановятся. Так равно со старыми людьми. Они чувствуют, наравне слабеет здание равным образом зуммер раскачивается однако медленнее. Ох, пожалуйста, малограмотный постойте бери меня так.

— Простите, аз многогрешный неграмотный хотел… — ответил он.

— Мы как-никак симпатично провели время, правда? Это было эдак до боли недурственно — наши со вами беседы отдельный день. Есть такая ходячая, избитая конструкция — агнация душ; круглым счетом вот, пишущий сии строки от вами равным образом кушать родные души. — Она повертела на руках педик конверт. — Я всякий раз считала, что-то истинную беззаветная определяет дух, пускай бы организм когда-когда отказывается этому верить. Тело живет исключительно с целью себя. Только ради того, с намерением пить, убирать да постоять кого ночи. В сущности, сие ночная птица. А обычай как-никак рожден с солнца, Уильям, да его жеребий — ради нашу долгую век тысячи равно тысячи часов не скреплять глаз равно всасывать все, почто нас окружает. Разве дозволительно провести параллель тело, сие жалкое равным образом себялюбивое генерирование ночи, со по всем статьям тем, сколько из-за целую житьё дают нам солнцепек равно разум? Не знаю. Знаю только, аюшки? всё-таки последние полоса выше- зловоние соприкасался из вашим да пора сии были лучшими на моей жизни. Еще об многом требуется бы поговорить, ей-ей придется приостановить по новой встречи.

— У нас никак не приблизительно полоз бог не обидел времени.

— Да, однако сразу довольно до настоящий поры одна встреча! Время — престранная штука, а житьё — да единаче того удивительней. Как-то после этого невыгодный приблизительно повернулись колесики не в таком случае — не то винтики, да чисто жизни человеческие переплелись через силу спозаранку alias чрезмерно поздно. Я чрезмерно зажилась получи свете, сие ясно. А вас родились так ли жирно будет рано, в таком случае ли больно поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, сие ми во пеня — быстро аспидски мы была легкомысленной девчонкой. Но возьми следующем обороте колесики могут сызнова оборотиться так, на правах надо. А пока что безусловно найдите себя славную девушку, женитесь равно будьте счастливы. Но перед ваша сестра должны ми кой-что обещать.

— Все почто угодно.

— Обещайте отнюдь не прожить вплоть до глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, на срок вы неграмотный исполнилось пятьдесят. Я знаю, сие далеко не эдак просто. Но моя особа вы аспидски советую — чай кто именно знает, когда-никогда сызнова появится в земля вторая Элен Лумис. А вас только лишь представьте: вишь ваша сестра ранее старенький старик, да на нераздельно превосходный сутки на тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь объединение Главной улице равно против всякого чаяния видите меня, а ми всего двадцать один, равным образом целое паки полетело начинай подъем тормашками — чай правда, сие было бы ужасно? Мне кажется, в качестве кого ни приятственно нам было приветствоваться на сии последние недели, автор сих строк всегда непропорционально в большинстве случаев неграмотный могли бы беспричинно жить. Тысяча галлонов чая равным образом пятьсот печений — в корне достанет для того одной дружбы. Так что такое? положительно устройте себе, полет порядка чрез двадцать, подопревание легких. Ведь моя персона отнюдь не знаю, как вам затем продержат, получи томище свете, — а против всякого чаяния моментально отпустят обратно? Но мы сделаю все, сколько смогу, Уильям, обещаю вам. И кабы однако пойдет вроде надо, без участия ошибок равно опозданий, знаете, аюшки? может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году беспричинно во тысяча девятьсот восемьдесят пятом иначе девяностом, молодожен личность сообразно имени Том Смит или, скажем, Евгений Грин, гуляя объединение улицам, заглянет на скаку на аптеку и, в качестве кого полагается, спросит затем какого-нибудь редкостного мороженого. А за соседству окажется невеста девушка, его сверстница, и, когда-когда возлюбленная услышит, какое сладкий холод спирт заказывает, в некоторой степени произойдет. Не знаю, что такое? как равно по образу именно. А литоринх она-то равным образом наипаче далеко не хорэ знать, во вкусе да что. И спирт тоже. Просто ото одного названия сего мороженого у обеих горазд головокружительно важнецки для душе. Они разговорятся. А попозже познакомятся равным образом уйдут изо аптеки вместе.

И возлюбленная улыбнулась Уильяму.

— Вот наравне с расстановкой получается, только ваша сестра стрела-змея извините старуху, люблю постоянно исследовать да в соответствии с полочкам раскладывать. Это прямо-таки так, пустячок вас бери память. А об эту пору поговорим по части чем-нибудь другом. О нежели же? Осталось ли нате свете взять одно местечко, несравненно я сызнова невыгодный съездили? А на Стокгольме я были?

— Да, красивый город.

— А во Глазго? Куда но нам теперь?

— Почему бы невыгодный чебурахнуть на Гринтаун, колорадо Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, далеко не побывали сообща на нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась на кресле. Билл последовал ее примеру, да возлюбленная начала:

— Я расскажу вам, каким был свой крепость давным-давно, если ми кой-как минуло девятнадцать…

Зимний вечер, возлюбленная свободно скользит для коньках в соответствии с замерзшему пруду, забереги лещадь луной белый-белый, а около ногами скользит ее отпарирование равным образом кажется шепчет ей что-то. А смотри неотапливаемый вечерок — в летнее время здесь, во этом городе, зноем опалены да улицы, да щеки, да на ретивое знойно, и, несравнимо ни глянь, мерцают — так вспыхнут, так погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, заверть шумит вслед окном, а возлюбленная забежала нате кухню устроить праздник живота тянучкой равным образом с легким сердцем напевает песенку; а гляди симпатия бегает по мнению мшистому берегу реки, во весенним в вечернее время плавает во гранитном бассейне из-за городом, на глубокой равно теплой воде; а сейчас Четвертое июля, во небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка — равным образом алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей возьми каждом крыльце, и, в отдельных случаях гаснет на небе последняя ракета, одно девичье харя сияет резче всех.

— Вы видите весь это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там, со ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, безвыгодный открывая глаз. — Я вам вижу.

— А потом, — говорит она, — потом…

Голос ее целое никак не смолкает, с утра до ночи возьми исходе, да сгущаются сумерки, а речь всё-таки престижно во саду, равно всякий, кто именно пройдет мимо после оградой, ажно издалека может его прослышать — слабый, тихий, ровно шелест крыльев мотылька…


Два дня через Уильям Форестер сидел вслед столом у себя на редакции, равно тута пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, равным образом образина у него было такое, можно представить возлюбленный знал, ась? немного погодя написано.

Уильям Форестер махом узнал бирюзовый конверт, же безграмотный вскрыл его. Просто положил на сборник рубашки, одну секунду не проронив звука смотрел возьми мальчика, следом сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли согласно улицам да только в чем дело? не всю поди молчали; Дуглас равно неграмотный пытался развязался язык — чувствительность подсказывало ему, что такое? приблизительно надо. Надвинувшаяся было бабье лето отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака равным образом начищая небесный хлеб индустрии неба. Они вошли во аптеку да уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул изо нагрудного кармана письмецо равным образом положил накануне собой, так совершенно далеко не распечатывал конверт.

Он смотрел на окно: лимонный чревный сверкание бери асфальте, баксы полотняные навесы надо витринами, сияющие золотом буквы вывесок чрез дорогу… следом взглянул для святцы нате стене. Двадцать на седьмом месте августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул сверху близкие наручные часы; середыш билось долго да тяжело, а минутная разборка возьми циферблате вовсе отнюдь не двигалась, да святцы безвозвратно застыл держи этом двадцать седьмом августа, равным образом хоть солнце, казалось, пригвождено ко небу равно в жизни не еще малограмотный закатится. Вентиляторы по-над головой, вздыхая, разгоняли нехолодный воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, чему-то смеясь, проходили женщины, так симпатия их никак не видел, симпатия смотрел насквозь них да видел дальние улицы да брегет возьми высокой башне здания суда. Наконец распечатал цидулка равно стал читать.

Потом медленным темпом повернулся нате вертящемся табурете. Опять равно ещё раз тихо повторял сии плетение словес оборона себя, равным образом в конечном счете выговорил их вслух, да по новой повторил:

— Лимонного мороженого не без; ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого вместе с ванилью.


Дуглас, Том равным образом Чарли, серьёзно дыша, бежали за залитой солнцем улице.

— Том, скажи честно.

— Чего тебе?

— Бывает так, аюшки? безвыездно славно кончается?

— Бывает — во пьесках, которые показывают сверху утренниках в области субботам.

— Ну сие понятно, а во жизни что-то около бывает?

— Я тебе одно скажу, Дуг: адски люблю вечере распластываться спать! Так который полоз один-то однова на число положительно случается под счастливой звездой конец. Наутро встаешь и, может, весь пойдет похуже некуда. Но если на то пошло автор приёмом вспомню, в чем дело? ввечеру ещё раз лягу отдыхать да во вкусе полежу немножко, до этого времени снова достанет хорошо.

— Да нет, ваш покорный слуга ради мистера Форестера равно для старую девушка Лумис.

— Так чай симпатия умерла, почто ж после этого поделаешь.

— Я знаю. Только тута целое в равной степени нечто безвыгодный так, верно?

— А, твоя милость прочь отсюда насчет что! Ему-то кажется, что-нибудь возлюбленная совершенно молоденькая, отнюдь на правах держи праздник карточке, а возьми самом деле ей уж общностный много парение — для это, да? Ну, а по-моему, сие без труда здорово!

— Как что-то около здорово?

— За последнее момент мистер Форестер ми понемножечку ради всё-таки сие рассказывал, да мы около финал сообразил, что такое? ко чему, да выкладывай кричать словно резанный — торчмя вроде девчонка! Даже самовластно невыгодный знаю, из аюшки? сие я. Только ми ни капельки далеко не хочется, с тем было по-другому. Ведь прощай оно по-другому, нам не без; тобой равно апострофировать кого бы далеко не что касается чем. И следом ми нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, разом кажется, будто бы паки утро да начинается недавний день.

— Вот нынче понятно!

— Да твоя милость да непосредственно любишь поплакать, всего лишь отнюдь не признаешься. Поплачешь всласть, равным образом позже по сию пору хорошо. Вот тебе равно под счастливой звездой конец. И опять двадцать пять лов лететь для улицу равным образом ходить вместе с ребятами. И тут, глядишь, начинается самое неожиданное! Вот равным образом мистер Форестер одновременно подумает-подумает равно поймет, что такое? тута олигодон по сию пору в равной степени шиш безвыгодный поделаешь, несомненно во вкусе заплачет, впоследствии поглядит, а уж ещё раз утро, взять бы бери самом деле было пятерка часов дня.

— Что-то различимо сие для благоприятный конец.

— Надо лишь только сильно выспаться, либо поголосить минут десять, либо — либо закусать целую пинту шоколадного мороженого, а в таком случае да весь сие дружно — лучшего лекарства далеко не придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, педиатр медицины.

— Да ни звука вы, — сказал Чарли. — Мы еще почитай пришли.

Они завернули ради угол.

Среди зимы они, бывало, искали пахтанье равно признаки смерть равно находили их во топках печей во подвалах или — или на вечерних кострах для краю пруда, превращенного на каток. Теперь, летом, они искали уж на что малейшего отзвука, даже напоминания в рассуждении забытой зиме.

За домиком на их разгоряченные лица дохнуло свежестью, кажется воздушный сыплющий дождик брызнул встречь вместе с огромного кирпичного здания; по прямой на пороге ними была вывеска, которую они века знали наизусть:

ЛЕТНИЙ ЛЕД

Того-то им да надлежит было.

«Летний лед» во неотапливаемый день! Они смеялись равным образом повторяли сии слова, равно подошли поближе, с намерением поглядеть на громадную пещеру, идеже во аммиачных парах да хрустальных каплях дремали большущие, согласно пятьдесят, сто равно двести фунтов, куски ледников да айсбергов — давнёшенько выпавший, да вспоминаемый январский снег.

— Чувствуешь? — вздохнул Чарли Вудмен. — Чего до этих пор необходимо человеку?

Над ними мощно звезда солнце, а лица вдругорядь равным образом ещё овевало холодная закуска дыханье зимы, равным образом они втягивали ноздрями зловоние влажной деревянной платформы, идеже всеми цветами радуги переливался непрестанный туман; возлюбленный исходил с механизмов, которые там, наверху, вырабатывали лед.

Ребята грызли сосульки, щипанцы у них закоченели — пришлось круто взять сосульки на носовые платки равным образом тащить за щёку полотно.

— "Ледяные дуновенья, леденящие туманы", — шепнул Том. — Помните «Снежную королеву»? Понятно, об эту пору пишущий сии строки еще отнюдь не верим во такую ерунду. А может, симпатия что крат здесь да прячется, благодаря этому в чем дело? ноль без палочки пуще во нее никак не верит? Очень просто!

Они стояли да смотрели, вроде надо холодильником поднимаются пары равным образом уплывают длинными лентами холодного дыма.

— Нет, — сказал Чарли. — Знаете, который после этого живет? Только некто один. Про кого на правах подумаешь, немедленно дрожь по мнению спине забегают. — Чарли понизил глас примерно прежде шепота: ДУШЕГУБ!

— Душегуб?

— Ну да, шелковица спирт родился, вырос да целый домашние битый час тутовник живет. Вы поймите, ребята: туточки вечно зима, завсегда холод, а как-никак по причине Душегуба автор сих строк да в летнее время дрожим, во самую жару, во самые душные ночи. Откуда а ему пока что взяться? Тут хоть пахнет им. Верно вы говорю, так точно вас да самочки знаете. Душегуб… Душегуб…

Туман равно пары клубились во темноте.

Том взвизгнул.

— Ничего, ничего, Дуг! — Чарли мешковато ухмыльнулся. — Это пишущий эти строки несложно запустил ему вслед воротник сосульку.


Часы бери здании свида пробили семь раз. Отзвучало да замерло эхо.

Маленький городишко на штате Иллинойс, посеянный во глуши, отъединенный с решетка рекой, лесом, лугом да озером, закрытый теплыми летними сумерками. От тротуаров снова пышет жаром. Закрываются магазины, в улицы ложится тень. И надо городом — двум луны: сверху всё-таки четверка стороны смотрят цифра циферблата часов по-над торжественным черным зданием суда, а бери востоке во темном небе, светясь молочной белизной, восходит настоящая луна.

В аптеке там лещадь потолком шепчутся вентиляторы. В тени вычурных крылечек сидят до некоторой степени человек, на темноте их малограмотный разглядеть. Порою разгорится беловато-розовый огонек сигары. Затянутые москитной сеткой двери веранд скрипят да хлопают. По лиловым на поздних летних сумерках камням мостовой бежит Дуглас Сполдинг, вдогон мчатся собаки равным образом мальчишки.

— Привет, обращение Лавиния!

Мальчишки пронеслись мимо. Лавиния Неббс небыстро помахала им вдогонку. Она сидела совершенно одна, порой белыми пальцами подносила ко губам долговязый стопа не без; прохладным лимонадом, отпивала глоток, ждала.

— Вот равным образом я!

Лавиния обернулась — у крыльца стояла Франсина, все во белом, через нее несло цветущими цинниями да гибискусом.

Лавиния Неббс заперла парадную дверь, оставила недопитый лимонад для веранде.

— Самый приличный раут на хорошего фильма. Они вышли для улицу.

— Куда вы, девочки? — окликнули их обращение Роберта да обращение Ферн, завидев подруг со своей веранды.

— В фильм «Элита», вкруг себя взирать очами Чарли Чаплина, — при помощи тактичный океан тьмы отозвалась Лавиния. — Нет уж, во такую Нокс нас изо дому малограмотный выманишь! — крикнула обращение Ферн. — Вот во такие ночи Душегуб равным образом душит женщин. Мы теперича захватим ракетница равно запремся на чулане.

— Вот вновь глупости! — сказала Лавиния. За обеими старушками гулко захлопнулась дверь, во замке щелкнул ключ, а девушки шагом марш дальше. Славно было ощущать теплое дыханье летней ночи надо раскаленными тротуарами. Будто идешь объединение твердой корочке свежеиспеченного хлеба. Жаркие струи вкрадчиво обвивают ноги, забираются около платье, охватывают до этого времени тело… Приятно!

— Лавиния, а твоя милость веришь во всех отношениях сим разговорам по поводу Душегуба?

— Уж ахти наши дамы. любят поболтать, язык-то не принимая во внимание костей.

— А аюшки? ни говори, неуд месяца отдавать убили Хетти Мак-Доллис, а месячишко вспять — Роберту Ферри, а сейчас вона исчезла Элизабет Рэмсел…

— Хетти Мак-Доллис была легко дурочка. Ручаюсь, возлюбленная сбежала от каким-нибудь коммивояжером.

— А во вкусе а остальные? Говорят, их всех нашли удавленными, равным образом язычок прикушен.

Они стояли возьми краю оврага, некоторый делил град надвое. Позади остались освещенные на дому равно музыка, впереди — провал, сырость, светлячки да тьма.

— Может, наудачу наша сестра ноне идемте на кино, — заметила Франсина. — Вдруг Душегуб нас выследит равно убьет! Не люблю моя персона сей овраг. Посмотри-ка в него.

Лавиния посмотрела, равным образом лощина показался ей динамо-машиной, которая ни средь бела дня ни под покровом ночи безграмотный знает покоя; после хронически кое-что ворчит, шуршит равно ворочается — подходит бытье растений, насекомых да какого-то зверья. Из глубины оврага тянет, можно представить с теплицы, какими-то неведомыми приторными испарениями, древними, во всех отношениях промытыми сланцами, сыпучими песками. А черная динамо-машина целое гудит равным образом гудит, равным образом летающие светлячки разрывают тьму, пунктуально электрические искры.

— Мне-то литоринх невыгодный надлежит хорош настоящее во такую поздноту рекуперироваться на флэт сквозь сей поганый овраг, — сказала Франсина. — А во тебе придется переться до хаты этой дорогой, Лавиния. По сим ступенькам равным образом путем мост… а предисловий тебе встретится Душегуб?

— Глупости! — сказала Лавиния Неббс.

— Я-то безграмотный пойду, а вона твоя милость пойдешь по мнению тропинке одна да станешь брать в рассуждение для собственным шагам. Всю посторонись перед дому тебе придется шествовать одной. Послушай, Лавиния, ну? тебе малограмотный опасный капли одной на твоем доме?

— Старые девы любят населять одни. — Лавиния указала получай тропку середи кустов, уходящую умереть и безграмотный встать тьму; с годами было жарко, можно представить во теплице. — Давай пойдем напрямик.

— Я боюсь!

— Еще рано. Душегуб следовательно сверху охоту намного позже. Лавиния взяла Франсину перед руку равно повела сообразно извилистой тропинке, целое ниже, ниже, на теплоту сверчков, кваканья лягушек да напоенную тонким пеньем москитов тишину. Они пробирались через сожженную солнцем траву, сухие стебли кололи их голые щиколотки.

— Побежим! — задыхаясь, попросила Франсина.

— Нет!

Тропинка вильнула на сторону — равно тута они увидели…

В певучей тишине ночи, по-под сенью нагретых солнцем деревьев лежала Элизабет Рэмсел — казалось, симпатия прилегла здесь, дай тебе кайфонуться ласковыми звездами равным образом беспечным ветерком, грабки гладко лежали по тела, на правах весла легкокрылого суденышка.

Франсина вскрикнула.

— Не кричи! — Лавиния протянула цыпки да ухватилась вслед за Франсину, а та всхлипывала равным образом давилась слезами. — Не кричи, невыгодный смей кричать!

Элизабет лежала, пунктуально ее вынесло семо волнами; личико залито лунным светом, бельма неограниченно раскрыты да тускло отсвечивают, что речная галька, краешек языка прикушен.

— Она мертвая, — сказала Франсина. — Ой, возлюбленная мертвая, мертвая!

Лавиния чисто окаменела, а около темнели теплые тени, стрекотали сверчки, зычно квакали лягушки.

— Надо заявить во полицию, — сказала возлюбленная наконец.


— Обними меня, Лавиния, ми холодно, до чрезвычайности холодно, на жизни малограмотный было таково холодно!

Лавиния обняла Франсину; а посередь тем за бесстрастный до самого хруста траве шагали полицейские, почти ногами метались пятна света с карманных фонариков, звучали приглушенные голоса; времена близилось для половине девятого.

— Прямо равно как на декабре. Свитер бы надеть! — отнюдь не открывая глаз, сказала Франсина равным образом прижалась для подруге.

— Теперь ваша сестра обе можете идти, уважаемые, — сказал полицейский. — А будущее прошу войти ко нам на участок, у нас, наверно, будут для вас до сей времени кое-какие вопросы.

И Лавиния вместе с Франсиной пошлепали с полиции да с белой простыни, которая прикрывала в настоящий момент вещь неподвижное, простертое нате траве.

Сердце Лавинии до чрезвычайности колотилось, ее также насквозь, по самых костей пробирал холод; во лунном свете ее тонкие грабки белели по образу льдинки; равным образом ей запомнилось, ась? возлюбленная всю посторонись кое-что говорила, а Франсина исключительно всхлипывала равным образом жалась ко ней.

Внезапно вдогонку послышался голос:

— Может, вы проводить?

— Нет, пишущий сии строки дойдем одни, — ответила на темноту Лавиния, равно они вперед дальше. Они шли по части оврагу, тутовник безвыездно шуршало да будто бы настороженно принюхивалось ко ним, перешептывалось, стрекотало равно потрескивало, а кукольный островок, идеже остались огни равным образом голоса, идеже гоминидэ искали останки убийцы, затерялся на покромка света позади.

— Я сроду первоначально никак не видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния вгляделась на домашние часы, словно бы они были Князь мира сообщение во кой дали, кажется собственное запястье оказалось следовать тысячу миль через нее.

— Сейчас только лишь супруг девятого. Захватим сообразно дороге Элен да пойдем на кино.

— В кино?! — Франсина отшатнулась.

— Непременно. Нужно упустить с виду совершенно это. Нужно растранжирить сие изо головы. Если не долго думая вернуться домой, ты да я до сей времени срок будем об этом думать. Нет, пойдем на кино, вроде примерно ни ложки никак не случилось.

— Лавиния, ужели твоя милость серьезно?

— Еще по образу серьезно. Нужно забыть, нужно смеяться.

— Но опять-таки после Элизабет… твоя подруга… равно моя…

— Ей автор поуже вничью невыгодный можем помочь; значит, необходимо того же мнения насчёт себе. Пойдем.

В темноте они стали подниматься каменистой тропинкой в соответствии с склону оврага. И беспричинно хуй ними, загораживая им дорогу, малограмотный видя их, ибо что такое? спирт смотрел вниз, в движущиеся огоньки равно возьми мертвое тело, равным образом прислушивался ко голосам полицейских, вырос Дуглас Сполдинг.

Он стоял, растерянно потупив руки, снежнобелый в качестве кого мелок ото лунного света и, малограмотный отрываясь, глядел вниз, на овраг.

— Иди домой! — крикнула Франсина. Он малограмотный слышал.

— Эй, ты! — завопила Франсина. — Иди домой, чтоб духом твоим здесь не пахло с сего места немедленно же, слышишь? Иди домой, домой, ДОМОЙ!

Дуглас вскинул голову равно уставился держи них невидящими глазами. Губы его подергивались. Он промычал самую малость невнятное. Потом не проронив ни слова повернулся равным образом бросился бежать. Молча бежал дьявол ко дальним холмам, на теплую тьму.

Франсина сызнова всхлипнула да заплакала равно пошла следом от Лавинией Неббс.


— Ну, наконец-то. Я уже думала, вас отнюдь далеко не придете! — Элен Грир стояла нате крылечке да с нетерпением притоптывала ногой. — Вы опоздали лишь всего лишь для некоторый час. Что случилось?

— Мы… — азбука было Франсина. Но Лавиния прочно стиснула ее руку.

— Там злой переполох. Кто-то сделал во овраге Элизабет Рэмсел.

— Мертвую? Она… умерла?

Лавиния кивнула. Элен ахнула равно схватилась рукой после горло.

— Кто но ее нашел?

Лавиния намертво сжимала руку Франсины.

— Мы отнюдь не знаем.

Три девушки стояли на сумерках летнего вечера да смотрели кореш держи друга.

— Мне по неизвестной причине так и подмывает поместиться на жильё равно запереть постоянно двери, — сказала едва Элен.

Но во конце концов возлюбленная пошла только лишь обуть свитер; было вновь тепло, же равно возлюбленная нечаянно почувствовала, который зябнет.

Едва возлюбленная скрылась из-за дверью, Франсина зашептала, на правах во лихорадке:

— Почему твоя милость ей безграмотный сказала?

— Зачем ее расстраивать? — ответила Лавиния. — Успеется. Завтра скажу.

Три подруги идем до улице перед чернильно-черными деревьями мимо скоропостижно замкнувшихся домов. Как амором разнеслась страшная ведомость — с оврага, ото у себя для дому, с крыльца ко крыльцу, ото телефона для телефону! И вишь они идут да слышат, равно как защелкиваются дверные замки, да чувствуют возьми себя принципы тех, кто именно прячется вслед спущенными шторами. Как странно: был рядовой вечер, со трещотками, хлопушками равным образом мороженым, обрезки пахли ванильным кремом через москитов — равно глядишь детей пунктуально вымело не без; улицы, они побросали до этого времени приманка зрелище да разбежались в области домам, их упрятали во четырех стенах, после накрепко занавешенными окнами, равно лишь брошенные хлопушки валяются на лимонных да земляничных лужицах растаявшего мороженого. Странно: душные комнаты, там, ради бронзовыми дверными молотками да ручками, полностью набиты, гоминидэ задыхаются, однако во испарине. Бейсбольные мячи да биты валяются держи пустынных лужайках. На раскалившемся вслед дата тротуаре, ото которого изволь пар, никак не дорисованы белым мелом «классы»… Точно повремени отступать бог знает кто объявил, в чем дело? неотложно грянет шумливый мороз.

— Мы просто-напросто сумасшедшие! Надо но — во таковой сумерки вертеться объединение улицам! — заметила Элен.

— Душегуб отнюдь не убьет зараз трех, — ответила Лавиния. — Втроем невыгодный опасно. И потом, бздеть единаче рано. Он убивает далеко не чаще одного раза на месяц.

На их перепуганные лица упала тень. За деревом один человек стоял. И как живоглот обрушился возьми фоно органа — всегда три пронзительно вскрикнули бери различные голоса.

— Ага, поймал! — зарычал интенсивный бас.

И видишь пизда ними человек. Стремительно выскочил для сияние да хохочет. Прислонился задом ко дереву, следовать которым исключительно аюшки? прятался, указывает нате девушек пальцем да без отдыха себя хохочет!

— Эй, вы! Это ваш покорный слуга равным образом снедать Душегуб!

— Фрэнк Диллон!

— Фрэнк!

— Фрэнк!

— Фрэнк, — сказала Лавиния, — буде вас снова когда-нибудь выкинете такую дурацкую шутку, пусть себя на здоровье вы изрешетят пулями.

— Как никак не стыдно! — И Франсина истерически зарыдала. Улыбка сбежала от губ Фрэнка.

— Прошу прощенья, ваш покорнейший слуга деньги невыгодный думал…

— Уходите! — сказала Лавиния. — Разве ваша сестра безграмотный слыхали для Элизабет? Ее нашли мертвую во овраге. А ваша сестра бегаете по части ночам равным образом пугаете женщин. Молчите, автор невыгодный хотим сильнее слышать ни слова.

— Послушайте, погодите…

Они шагом марш прочь. Он двинулся было вслед за ними.

— Оставайтесь здесь, мистер Душегуб, пугайте самого себя. Пойдите посмотрите сверху рожа Элизабет Рэмсел — увидите, на правах постоянно сие забавно!

И Лавиния повела подруг далее сообразно улице, осененной деревьями равно звездами. Франсина безграмотный отнимала через глаза платок.

— Франсина, так-таки спирт пошутил, — сказала Элен. — Лавиния, вследствие этого симпатия беспричинно плачет?

— После расскажем, при случае придем на город. И что-то бы после ни было, пишущий сии строки форвард во кино! А ныне — хватит! Доставайте-ка деньги, наша сестра поуже едва пришли.


В аптеке застоялся теплехонький воздух; старшие деревянные вентиляторы разгоняли его, да в улицу вырывались волны запахов — обдавало в таком случае арникой, ведь спиртом, так содой.

— Дайте ми в пяточек центов зеленых мятных конфеток, — сказала Лавиния хозяину. Как равно у всех, кого они видели на сей встреча получи полупустых улицах, образина у него было бледное равным образом решительное. — Надо а что-нибудь трескать во кино.

Он отвесил бери пятерка центов зеленых конфет, насыпав их на растяпа серебряным совком.

— Какие вас постоянно в настоящее время хорошенькие, — сказал он. — А днем, нет-нет да и вас зашли пьяный содовой вместе с шоколадом, девушка Лавиния, вам были такая хорошенькая равно серьезная, в чем дело? нераздельно единица пусть даже стал оборона вы расспрашивать.

— Вот как?

— Да, мужчина, зачем сидел видишь тут, у стойки. Вы вышли, а возлюбленный долготно приблизительно глядел вы вдогон равно спрашивает: «Это кто именно такая?» — «Да сие ж Лавиния Неббс, — говорю. — Самая хорошенькая барышня на городе». — «И нечего сказать хороша, — говорит он. — А идеже возлюбленная живет?»

Тут обладатель смутился да прикусил язык.

— Не может быть! — сказала Франсина. — Неужели ваш брат дали ему адрес? Поверить безграмотный могу!

— Видите ли, моя персона в одно идеал время никак не подумал… «Да в Парк-стрит, — говорю, — знаете, у самого оврага». Так просто, далеко не подумавши. А вона сейчас, что услыхал, который Элизабет нашли убитую, эдак равным образом спохватился. Бог твоя милость мой, думаю, сколько а сие моя особа наделал!

И дьявол подал Лавинии кулек, во котором конфет было несравненно больше, нежели для пяток центов.

— Какой дурак! — закричала Франсина, равным образом ставни ее вновь наполнились слезами.

— Извините меня. Да ведь, может, тута до этих пор да отсутствует нисколько худого.

Все равно как завороженные смотрели получи Лавинию. А возлюбленная была вовсе спокойна. Только малость дрожало как бы внутри, как бы предварительно прыжком на холодную воду. Машинально возлюбленная протянула деньжонки вслед за конфеты.

— Нет, синь порох пишущий эти строки не без; вы безграмотный возьму, — сказал хозяин, отвернулся равно стал перечислять какие-то бумаги.

— Ну чисто что. — Элен вскинула голову равно решительным шажком пошла уйдите с аптеки. — Сейчас моя персона возьму такси, да пишущий сии строки всегда отправимся до домам. Я совершенно безграмотный намерена в дальнейшем обнаруживать в соответствии с всей округе твой труп, Лавиния. Тот индивидуальность замышляет недоброе. С который-нибудь сие стати симпатия для тебя расспрашивал? Может, твоя милость хочешь, ради на последующий в один из дней на овраге нашли тебя?

— Это был самый обиходный человек, — возразила Лавиния, медлительно повернулась да обвела взглядом сумеречный город.

— Фрэнк Диллон как и человек, но, может быть, на правах присест он-то равным образом поглощать Душегуб.

Тут они заметили, зачем Франсина невыгодный вышла изо аптеки совместно вместе с ними, оглянулись да увидели ее во дверях.

— Я заставила хозяина изложить ми того человека, — сказала она. — Расспросила, который некто из виду. Говорит, нездешний, во темном костюме. Какой-то лица никак не было да худой.

— Все наша сестра вместе с перепугу незнамо ась? навыдумывали, — сказала Лавиния. — Не поеду ваш покорный слуга ни во каком такси, да неграмотный уговаривайте меня. Если литоринх ми назначено становиться следующей жертвой — аюшки? ж, этак тому равно быть. Жизнь не вдаваясь в подробности очень скучна да однообразна, особенно на девицы тридцати трех планирование через роду, беспричинно что-то быстро безграмотный мешайте ми даже получи нынешний единовременно поволноваться. Да равно не вдаваясь в подробности сие глупо. Я ни капельки неграмотный красивая.

— Ты ахти красивая, Лавиния. Ты красивей всех на городе, истинно до сего поры теперь, когда-никогда Элизабет… — Франсина запнулась. — Просто твоя милость преувеличенно гордая. Будь твоя милость так например немножечко посговорчивей, твоя милость бы уж давным-давно вышла замуж!

— Перестань хныкать, Франсина! Вот да касса. Я плачу сороковник одинокий цент да иду впялиться Чарли Чаплина. Если вы нужно мотор — пожалуйста, поезжайте. Я посмотрю кино да пятерка дойду одна.

— Лавиния, твоя милость из ума сошла! Мы невыгодный оставим тебя тогда вытворять глупости.

Они вошли на кинотеатр.

Первый процедура сделано окончился, на тускло освещенном зале народу было немного. Три подруги уселись на среднем ряду, около веяло лаком — требуется быть, как-то протирали медные дверные ручки; равно шелковица ради выцветшей красной бархатной портьеры вышел обладатель да объявил:

— Полиция просила нас подвести черту ноне пораньше, ради постоянно могли начаться к себе безвыгодный очень поздно. Поэтому ты да я безвыгодный будем являть хронику да теперь но пускаем фильм. Сеанс окончится на одиннадцать часов. Всем советуют — ступайте торчмя домой, неграмотный задерживайтесь получай улицах.

— Это спирт говорит особо про нас, Лавиния, — прошептала Франсина.

Свет погас. Ожил экран.

— Лавиния, — шепнула Элен.

— Что?

— Когда ты да я семо входили, улицу переходил молодой человек во темном костюме. Он лишь почто вошел на зальце равным образом сидит неотложно после нами.

— Ох, Элен!

— Прямо из-за нами?

Одна следовать прочий совершенно три оглянулись.

Они увидели незнакомое лицо, вовсе белое во жутком неверном отсвете серебристого экрана. Казалось, во темноте по-над ними нависли лица всех мужчин получи свете.

— Я позову управляющего! — И Элен пошла для выходу. — Остановите фильм! Зажгите свет!

— Элен, вернись! — крикнула Лавиния равным образом встала.


Они поставили возьми мензула пустые стаканы из-под содовой и, смеясь, слизнули ванильные усики через мороженого.

— Вот видите, что придурковато получилось, — сказала Лавиния. — Подняли экой рокот изо ничего. Ужасно неудобно!

— Ну, ваш покорнейший слуга виновата, — тихонько отозвалась Элен. Часы показывали сделано половину двенадцатого. Три подруги вышли с темного кинотеатра, смеючись надо Элен, не без; ними высыпали прочие посетители равным образом зрительницы равным образом заспешили кто такой куда, на неизвестность. Элен в свою очередь пыталась хохотать по-над собой.

— Ты всего представь себе себе, Элен: бежишь сообразно проходу да кричишь: «Свет! Дайте свет!» Я подумала — теперь умру. А вона тому бедняге!

— Он — брательник управляющего, приехал изо Расина.

— Я но извинилась, — возразила Элен, смотря получай потолок, идеже безвыездно вертелся, вертелся равно разгонял утепленный ночной круг гигантский вентилятор, еще раз да опять-таки обдавая их запахом ванили, мяты равным образом креозота.

— Не следует нам было медлить тут, зеленого змия эту содовую. Ведь архангел предупреждала.

— Да ну-ка ее, полицию! — засмеялась Лавиния. — Ничего моя особа неграмотный боюсь. Душегуб уже, наверно, вслед за тысячи миль отсюда. Он в настоящее время малограмотный бойко вернется, а как бы явится снова, архангел его после этого а сцапает, чисто увидите. Правда, кинолента чудесный?

Улицы были пусты — легковые аппаратура равно фургоны, грузовики равным образом людей как метлой вымело. В витринах небольшого универсального магазина до этих пор горели огни, а согретые ярким светом восковые манекены протягивали розовые восковые руки, выставляя для форсу бандитского пальцы, унизанные перстнями со голубовато-белыми бриллиантами, alias задирали оранжевые восковые ноги, привлекая зрение прохожего для чулкам равно подвязкам. Жаркие, синего стекла, ставни манекенов провожали девушек, а они шли в соответствии с улице, пустой, на правах крик высохшей реки, равным образом их отражения мерцали во окнах, как следует водоросли, расцветающие на темных волнах.

— Как ваша милость думаете, ежели я закричим, они прибегут ко нам для помощь?

— Кто?

— Ну, народ эта, с витрин…

— Ох, Франсина!

— Не знаю…

В витринах стояла тысяча мужчин да женщин, застывших да молчаливых, а в улице они были лишь втроем, равным образом звук их каблуков соответственно спекшемуся асфальту пробуждал резкое эхо, пунктуально вдогонку трещали выстрелы.

Красная неоновая фасад тускло мигала во темноте и, рано или поздно они проходили мимо, зажужжала, на правах умирающее насекомое.

Впереди лежали улицы — белые, спекшиеся. Справа да по левую сторону надо тремя хрупкими женщинами вставали высокие деревья, равно бриз шевелил густую листву как только нате самых макушках. С остроконечной башни здания свида показалось бы — летят за улице три пушинки одуванчика.

— Сперва наш брат проводим тебя, Франсина.

— Нет, ваш покорный слуга провожу вас.

— Не глупи, — возразила Лавиния. — Твой Электрик-парк — сие такая даль. Проводишь меня, а впоследствии тебе придется рекуперироваться до хаты вследствие овраг. Да все же кабы нате тебя из дерева упадет уж на что единственный листочек, у тебя довольно руптура сердца.

— Что ж, между тем мы останусь найтать у тебя, Лавиния, — сказала Франсина. — Ведь изо всех нас твоя милость самая хорошенькая.

Так они шли, двигаясь, предлогом три стройных да нарядных манекена, соответственно залитому лунным светом морю зеленых лужаек равно асфальта, равным образом Лавиния приглядывалась для черным деревьям, что такое? проплывали объединение обе стороны с них, прислушивалась ко голосам подруг — они под нос болтали да пытались аж смеяться; равным образом найт будто ускоряла шаг, впоследствии помчалась сломя голову — равным образом как-никак едва плелась, равно всегда как пуля неслось куда-то, равно всё-таки казалось раскаленным чисто равно жгучим, в духе снег.

— Давайте петь, — предложила Лавиния. И они запели «Свети, свети, осенняя луна…». Они шли, взявшись около руки, безграмотный оглядываясь назад, равным образом задумчиво, шепотом пели. И чувствовали, по образу знойный вслед дата битюм понемногу остывает у них подина ногами.

— Слушайте! — сказала Лавиния.

Они прислушались для летней ночи. Стрекотали сверчки, вдалеке пора держи здании свида пробили не принимая во внимание четверти двенадцать.

— Слушайте!

Она равным образом самочки прислушивалась. В темноте скрипнул гамачок — сие мистер Терн вышел для веранду изгнать пред сном последнюю сигару равным образом безмолвно на особицу сидел во гамаке. Розовый хвостик сигары медлительно качался вспять равно вперед.

Огни систематически гасли, гасли — да погасли совсем. Погасли огни на маленьких домишках, равным образом во больших домах, желтые огни равным образом зеленые, фонари равным образом фонарики, свечи, керосиновые лампы да лампочки сверху верандах — да постоянно живое спряталось ради медными, железными, стальными замками, засовами равно запорами, думала Лавиния, совершенно живое забилось во тесные, темные каморки, завернулось да укрылось не без; головой. Люди лежат во кроватях, нате них светит луна. Там, у себя во спальнях, они ни ложки малограмотный боятся, дышат как равно спокойно, вследствие чего аюшки? они неграмотный одни. А наша сестра вперед по части улице, объединение остывающему ночному асфальту. И надо нами светят редкие уличные фонари, отбрасывая неверные, пьяные тени.

— Вот равным образом твой дом, Франсина. Спокойной ночи!

— Лавиния, Элен, переночуйте у меня. Уже аспидски поздно, почитай полночь. Я уложу вам на гостиной. Сварю горячего шоколада… полноте где-то весело! — Франсина обняла их обеих.

— Нет, спасибо, — сказала Лавиния. И Франсина заплакала.

— Ох, сделай милость, невыгодный начинай по сию пору сначала, — сказала Лавиния.

— Я безвыгодный хочу, дай тебе твоя милость умерла, — всхлипывала Франсина, да сырость потоком катились в области ее щекам. — Ты такая красивая да милая, пишущий эти строки хочу, с намерением твоя милость осталась жива. Ну, пожалуйста, пожалуйста, неграмотный уходи!

— Вот ужак далеко не думала, аюшки? твоя милость за сего приближенно разволнуешься. Я приду до хаты равно за единый вздох тебе позвоню.

— Обещаешь?

— Ну конечно, равно скажу, зачем совершенно во порядке. А будущие времена наша сестра устроим во Электрик-парке пикник. Я самочки приготовлю сандвичи вместе с ветчиной. Ладно? Видишь, автор этих строк ни для каплю неграмотный собираюсь умирать.

— Значит, твоя милость позвонишь?

— Я но обещала!

— Ну, в таком разе спокойной ночи, спокойной ночи! Франсина одним с налета взбежала держи паперть да юркнула на дверь, которая безотлагательно но захлопнулась вслед за ней, равным образом вдогон загремел засов.

— Теперь ваш покорный слуга отведу до дому тебя, Элен, — сказала Лавиния.


Часы держи здании свида пробили полночь. Звуки летели по-над пустынным городом — в жизнь не сызнова малограмотный был возлюбленный таким пустынным. И замерли надо пустынными улицами, надо пустыми палисадниками да опустелыми лужайками.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, держа Элен подина руку.

— Правда, чувствуешь себя однажды странно? — спросила Элен.

— Ты в отношении чем?

— Как подумаешь, аюшки? пишущий сии строки без дальних слов пойдем согласно улице, а однако человечество безмятежно лежат на постели ради запертыми дверями. Ведь сейчас, наверно, сверху тысячу миль около лишь наш брат одни остались по-под открытым небом.

До них донесся неопределенный шум, подходящий изо теплой да темной глубины: лощина был сделано недалеко.

Через секунду они стояли у под своей смоковницей Элен равным образом долгим взглядом смотрели кореш нате друга. Ветер дохнул запахом прозрачной свежести. По небу потянулись облака, равным образом царица ночи померкла.

— Может быть, все же останешься у меня, Лавиния?

— Нет, ваш покорный слуга пойду домой.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда ми начинает казаться, аюшки? народ самочки ищут смерти. Сегодня вечор твоя милость ведешь себя престранно.

— Просто моя персона ни на йоту неграмотный боюсь, — ответила Лавиния. — И мне, наверно, несколько любопытно. И аз многогрешный никак не теряю головы. Если мыслить трезво. Душегуб никоим образом малограмотный может немедленно являться где-нибудь поблизости. Такой переполох, равным образом весь будочник возьми ногах.

— Твоя архаровец давным-давно уж у себя равным образом спит сладким сном.

— Ну, как например так: моя персона развлекаюсь, возьми хоть да незначительно рискованно, да во общем безграмотный опасно. Если бы сие было да на самом деле опасно, моя особа бы, конечно, осталась у тебя.

— А против всякого чаяния на глубине души тебе равным образом сермяга безвыгодный чешется жить?

— Глупости! И что-нибудь вам от Франсиной такое выдумываете!

— Мне таково совестно! Ты токмо пока что доберешься по дна оврага равно пойдешь по мнению мосту, а автор сделано буду горькую горячее какао!

— Выпей чашку из-за мое здоровье. Спокойной ночи!

Лавиния Неббс вышла одна нате спящую улицу, во могильная тишина августовской ночи. Дома стояли темные, ни одно окошечко безвыгодный светилось, в круглых цифрах лаяла собака. «Через пяточек минут моя особа буду поуже в родных местах да на безопасности, — думала Лавиния. — Через число минут мы позвоню этой глупышке Франсине. Я…»

И тутовник возлюбленная услышала голос.

Вдалеке, меж деревьев, мужицкий крик пел: «Под июньской луной жду свиданья со тобой…»

Лавиния прибавила шагу.

Голос пел: «Я тебя обниму… равным образом своей назову…»

В тусклом лунном свете соответственно улице ленивой, беспечной походкой шел человек.

«Если быстро придется, побегу да постучусь на любую дверь», — думала Лавиния.

«Под июньской луной жду свиданья со тобой», — пел незнакомец, помахивая длинной дубинкой.

— Ба, кто именно сие туточки бродит? Нашли промежуток времени интересах прогулок, девушка Неббс, не к чему сказать!

— Сержант Кеннеди? Разумеется, сие был он.

— Давайте-ка автор провожу вам поперед дому.

— Спасибо, мы равным образом одна дойду.

— Но тогда придется двигаться от овраг…

Да, думала Лавиния, же от мужчиной моя особа помощью ляда безвыгодный пойду, хоть когда симпатия полицейский. Откуда ми знать, который изо вы Душегуб?

— Ничего, — сказала она. — Я пойду быстро.

— Тогда пишущий эти строки подожду здесь, — предложил он. — Если вы понадобится помощь, лишь крикните. Я услышу да в тот же миг прибегу.

— Спасибо.

И возлюбленная пошла дальше, а некто остался единодержавно перед фонарем да снова замурлыкал свою песенку.

«Ну вот», — сказала симпатия себе.

Овраг.

Лавиния стояла нате верхней с ста тринадцати ступенек, которые вели наземь согласно крутому склону; далее должно было прошагать семьдесят ярдов объединение мосту равно паки вырасти наверх, для Парк-стрит. И в по всем статьям этом пути — всего только единодержавно фонарь. Через три минуты моя особа поверну ключ, равно отопру проем мои дома, равным образом войду, подумала она. Ничего со мной неграмотный случится после какие-нибудь сто восемьдесят секунд.

Она основания падшее создание по части бесконечным, позеленевшим через плесени ступенькам на овраг.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считала симпатия их шепотом.

Лавиния шла медленно, же задыхалась, в точности через быстрого бега.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать ступенек, — задыхаясь, шептала она.

— Это уж пятая пай пути, — объявила симпатия себе. Овраг был всеобъемлющий да черный, черный, непроглядно-черный! И полный круг остался позади, вселенная тех, кто именно умиротворенно спит во своей постели; запертые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — совершенно осталось позади. А на этом месте — единодержавно овраг, только лишь спирт кругом — темнокожий да огромный.

— Ведь ни ложки малограмотный случилось, правда? И ни одной души после этого нет. Двадцать цифра ступеньки, двадцать пять. А помнишь, на детстве я пугали дружок друга сказками по части привидениях?

Она прислушалась ко собственным шагам — они отсчитывали ступеньку вслед ступенькой.

— Помнишь сказочку для то, равно как во дворец ко тебе приходит темнокожий человек, а твоя милость уж лежишь на постели? И вишь спирт сейчас получи первой ступеньке лестницы, которая ведет ко тебе во спальню. Вот дьявол еще сверху следующий ступеньке. Вот уж получи третьей, держи четвертой, получи и распишись пятой! Помнишь, на правах ваша милость совершенно визжали да смеялись, слушая эту сказочку? И видишь кошмарный черноголовый куверта сделано возьми двенадцатой ступеньке, во спирт открывает янус на твою комнату, видишь имеет смысл у твоей кровати. «АГА, ПОПАЛАСЬ!»

Лавиния вскрикнула. Никогда на жизни возлюбленная далеко не слыхала такого отчаянного вопля. И самочки вовек на жизни неграмотный кричала приближенно громко. Она остановилась, замерла бери месте да ухватилась следовать деревянные перила. Сердце на грудь разрывалось. Его бешеный стук, казалось, заполнил вселенную.

«Вот, смотри оно! — кричало несколько у нее внутри. — Там, внизу, по-под фонарем неизвестный стоит! Нет, сейчас скрылся. Но возлюбленный меня ждал!»

Лавиния прислушалась.

Тишина.

На мосту — никого.

Ничего после этого нет, думала она, держась вслед за сердце. Ничего. Дура я! Зачем было освежить который в памяти эту сказку? До ась? глупо! И зачем ми в настоящее время делать?

Сердце понемногу успокоилось.

Позвать сержанта Кеннеди? Может, симпатия слышал, во вкусе моя персона завопила?

Она снова-здорово прислушалась. Ничего. Ничего.

Пойду дальше. Это безвыездно та глупая сказание виновата.

Она вторично основные принципы отсчитывать ступеньки.

— Тридцать пять, тридцатка шесть, осторожно, малограмотный навалиться бы. Я не мудрствуя лукаво дура. Тридцать семь, тридцатник восемь… девять, сороковник равным образом пока что две, значит, сороковник две, ранее почитай полпути.

Она сызнова замерла.

— Погоди, — сказала симпатия себе. Сделала шаг. Раздалось эхо. Еще шаг. Снова эхо. Чужой шаг, нате долю секунды позже.

— Кто-то пусть будет так вслед за мной, — шепнула возлюбленная оврагу, черным сверчкам, равно затаившимся зеленым лягушкам, равно черной речке. — Кто-то согласен по-за за лестнице. Я боюсь обернуться.

Еще шаг, снова-здорово эхо.

— Как исключительно моя особа шагну, возлюбленный как и шагает. Шаг равным образом эхо.

— Сержант Кеннеди, сие вы? — с оглядкой спросила возлюбленная у оврага.

Сверчки молчали.

Сверчки прислушивались. Ночь прислушивалась ко ней равно для ее шагам. Все дальние ночные луга равно постоянно ближние ночные деревья вокруг, наперекор обыкновения, застыли равно неграмотный шевелились; листья, кусты, звезды равным образом зелье во лугах — всегда внезапно замерло равно слушало, что бьется дух Лавинии Неббс. И может быть, в среднем ради тысячу миль, получай глухом полустанке, идеже ото поезда по поезда — целая вечность, бобыль путник читает без дальних разговоров газету подле тусклом свете единственной лампочки — равно неожиданно поднимет голову, прислушается да спросит себя: почто это? И подумает: наверно, нетрудно связист стучит по части дуплистому стволу. Но нет, сие далеко не дятел, сие Лавиния Неббс, сие ее ретивое стучит приблизительно громко.

Тишина. Тишина летней ночи, сколько раскинулась бери тысячи миль, затопила землю, определённо белое море, полное теней. Скорей, скорей! Все подалее в соответствии с ступенькам. Беги!

Она услышала музыку. Безумие, глупость, же в нее обрушилась мощная анасейма музыки, равно тогда оказалось — возлюбленная бежит, бежит на страхе да ужасе, а на каком-то уголке сознания, до оный поры усиливая равным образом нагнетая страх, престижно грозная, тревожная музыка равным образом толкает ее однако дальше, дальше, скорее, скорее, да возлюбленная летит равно падает по сию пору ниже, ниже, бери самое донышко оврага.

— Еще немножко! — молила Лавиния. — Сто восемь, девять, сто червон ступенек! Наконец-то дно! Теперь бегом! Через мост!

Она торопила руки, ноги, до этого времени тело, сполна родной страх, возлюбленная приказывала во всех отношениях фибрам своего существа во эту ослепительную равно страшную минуту, эпизодически возлюбленная бежала надо шумной быстрой речкой согласно пустынным, гулким, качающимся равным образом упругим, только-только ли отнюдь не живым доскам, а следовать ней в соответствии с мосту гнались шаги равным образом настигали, настигали, равно музыка как и гналась следом, пронзительная равно бессвязная…

Он догоняет, никак не оборачивайся, далеко не смотри, разве увидишь его — перепугаешься сильно равным образом ранее малограмотный сможешь съехать вместе с шариков вместе с места. Беги, беги!

Она бежала до мосту.

Господи боже, прошу тебя, молю, дай ми подняться наверх! Вот да подъем, тропинка, сегодня в лоне холмов, ох, что темно, да весь таково далеко! Если автор этих строк инда закричу, в настоящее время сие ранее неграмотный поможет; так точно автор этих строк равным образом неграмотный во силах кричать. Ну вот, ликвидация тропки, во равно улица; господи, как например бы добраться, неравно только лишь моя особа доберусь домой, лишше отродясь на жизни никуда отнюдь не пойду одна. Я была дура, разве да, аз многогрешный была дура, аз многогрешный безграмотный знала, сколько такое страх, так лишь бы учинить расправу сегодняшний день к родным пенатам — клянусь, пишущий эти строки ранее отродясь никуда малограмотный пойду безо Элен либо Франсины! Вот равным образом улица. Теперь вследствие дорогу!

Она перебежала отойди да кинулась в будущем по части тротуару.

Ну чисто крыльцо! Мой дом! Господи, дай ми покамест минутку, ваш покорнейший слуга войду равно запру портун — равным образом ваш покорный слуга спасена!

И тогда — равно как глупо, прежде немедленно обнаруживать такие пустяки, скорей, скорей, безвыгодный недосчитываться ни секунды, равно во всяком случае симпатия заметила: некто блестит на темноте — недопитый лампадочка лимонада, симпатия оставила его тут, для веранде, давным-давно, годок назад, аж полвечера тому назад… Стакан из лимонадом стоит только тута преспокойно, в духе ни во нежели безвыгодный бывало… и…

Непослушные бежим поднялись по части ступенькам крыльца, пакши тряслись да не делать что-л. малограмотный попадали на дворец ключом. Сердце стучало сверху сполна свет. И как бы в глубине безысходно кричало ото страха.

Наконец-то родник на замке.

Открывай же, скорей, скорей!

Дверь распахнулась.

Скорей туда. Захлопывай!

Она захлопнула дверь.

— Теперь получи ключ, возьми засов, в весь запоры! — задыхаясь, прошептала Лавиния. — Крепче, крепче, надежнее!

Дверь заперта крепко, надежно.

Музыка умолкла. Она еще раз прислушалась ко стуку сердца — симпатия понемногу стихал.

Дома! Наконец-то! Дома равно на безопасности! Спасена, спасена, дома! Она во изнеможении прислонилась задом для двери. Спасена, спасена! Слушай! Ни звука. Спасена, известность богу, спасена, на безопасности, дома. Никогда, отроду хлеще невыгодный выйду вечере получи и распишись улицу. Буду мотать срок дома. Никогда на жизни лишше малограмотный пойду после текущий овраг! Дома, дома, спасена, по сию пору хорошо, равно как всегда хорошо! Дверь заперта, всегда хорошо. Стоп! Выгляни на окно.

Она выглянула.

Да как-никак в дальнейшем никого нет врешь! Никого! И последняя стержень в колеснице ни капельки вслед мной равно неграмотный шел. Никто меня малограмотный догонял. Лавиния вздохнула равным образом с грехом пополам было безграмотный засмеялась надо собой. Ну следовательно же! Если бы неизвестный из-за мной гнался, возлюбленный бы, конечно, меня поймал! Не где-то быстро пишущий эти строки бегло бегаю… И держи веранде пустынно нет, равно нет слов дворе тоже… Какая пишущий эти строки глупая! Ни с что-что пишущий эти строки отнюдь не убегала. В этом овраге беспричинно а безопасно, в качестве кого во любом другом месте. И все ж таки во вкусе славно дома! Так тепло, уютно, пропал отличается как небо через земли места получай земле!

Она протянула руку для выключателю равно замерла.

— Что? — сказала она. — Что? Что такое?! У нее следовать задом кто-либо откашлялся.


— А, чтоб им одиноко было, все-то они портят!

— Да твоя милость малограмотный расстраивайся, Чарли!

— Ну ладно, а относительно который автор сих строк пока что будем говорить? Какой смекалка базарить относительно Душегуба, разве его ажно отсутствует в большинстве случаев на живых? Это днесь ни капельки безграмотный страшно.

— Не знаю, в духе ты, Чарли, — сказал Том, — а автор этих строк опять двадцать пять пойду ко «Летнему льду». Сяду дальше у двери равно стану воображать, так сказать возлюбленный живой, равным образом ещё раз у меня стужа пойдет за коже.

— Ну, сие обман.

— А что а быть, если бы на суше и на море вышел нуль страшного? Приходится черт знает что придумывать.

Дуглас неграмотный слушал, зачем прошел слух Том из Чарли. Он глядел сверху изба Лавинии Неббс равно бормотал:

— Вчера вечор автор был на овраге. Я сие видел. Я весь видел. А сообразно дороге восвояси проходил тут. И видел нынешний самый лампада вместе с лимонадом получи и распишись веранде, со временем единаче оставался лимонад. Мне ажно захотелось его допить. Вот бы, думаю, прикончить его. Я был на овраге да тогда тоже. Я был на самой-самой густее всего.

Том да Чарли, на свою очередь, невыгодный обращали никакого внимания держи Дугласа.

— Если хочешь знать, — говорил Том, — моя особа да неграмотный верю вовсе, зачем Душегуб умер.

— Да твоя милость ж самопроизвольно был тогда утром, в отдельных случаях «Скорая помощь» вынесла сего человека бери носилках.

— Ясно, был, — сказал Том.

— Ну вот, сие возлюбленный самый равным образом лакомиться — Душегуб, дурень ты! Читай газеты! Целых десятеро парение дьявол увертывался да безвыгодный попадался — равно чисто старушка Лавиния Неббс беретка равно протыкает его самыми обыкновенными ножницами! Вечно суются неграмотный во свое дело.

— Что но ей, по-твоему, извинять растопырки равным образом пес вместе с ним возлюбленный ее спокойненько душит?

— Нет, на хренища же, хотя уж на что выскочила бы изо дому, побежала бы, аюшки? ли, соответственно улице, заорала бы: «Душегуб! Душегуб!» А симпатия бы тем временем улизнул. Да-а, до самого вчерашней полуночи у нас на городе было уж на что черт знает что хорошее. А ныне такая безветрие верно гладь, в чем дело? хоть тошно!

— В заключительный единожды говорю тебе, Чарли: Душегуб неграмотный умер. Я видел его лицо, равным образом твоя милость в свой черед видел. И Дуг видел его, верно, Дуг?

— Что? Да, кажется. Да.

— Все его видели. Так вот, ваша сестра ми скажите: похож он, по-вашему, получи и распишись Душегуба?

— Я… — начал Дуглас равно умолк. Прошло секунд пять.

— Бог твоя милость мой, — прошептал напоследях Чарли. Том ждал равным образом улыбался.

— Он ни капельки отнюдь не похож получи Душегуба, — ахнул Чарли. — Он похож нетрудно бери человека!

— Вот поэтому равно оно! Сразу следовательно — самый обычный человек, какой инда мухи невыгодный обидит! Уж когда твоя милость Душегуб, круглым счетом надо являться равно похож возьми Душегуба, верно? А нынешний похож держи лотошника — знаешь, какой-никакой вечор накануне кинолента торгует конфетами.

— Что ж, по-твоему, сие был нетрудно какой-либо бродяга? Шел по мнению городу, увидал неважный дворец равно забрался туда, а обращение Неббс взяла верно дальше его да убила?

— Ясно.

— Постой-ка! Мы все же безграмотный знаем, который Душегуб вместе с виду. Никаких его карточек ты да я малограмотный видали. А кто именно его видел, те шиш выговорить безграмотный могут, отчего что-нибудь они ранее мертвые.

— Ты заништяк знаешь, какой-никакой Душегуб не без; виду, равным образом моя особа знаю, да Дуг тоже. Он бесспорно высокий, да?

— Ясно…

— И хоть умри бледный, да?

— Правильно, бледный.

— И костлявый, во вкусе скелет, равным образом шерсть длинные, черные, да?

— Ну да, аз многогрешный во всякое время этак да говорил.

— И глазищи вылупленные да зеленые, на правах у кошки?

— Правильно, огульно тут, тютелька во тютельку.

— Ну вот. — Том фыркнул. — Вы но видели сего беднягу, которого выволокли изо под своей смоковницей девушка Неббс. Какой он, по-вашему?

— Маленький, личико вино равно инда по-видимому толстый, ворса — коташка наплакал равно те какие-то рыжеватые… Ай правда Том, попал во самую точку! Пошли! Зови ребят! Ты им в свой черед всё-таки растолкуешь. Ясно, Душегуб живой! Он пока в ночь опять двадцать пять полноте кругом носиться равным образом ловить себя жертву.

— Угу, — сказал Том равным образом нечаянно задумался.

— Ты молодчина, Том, сильно соображаешь. Никто бы изо нас отнюдь не сумел гляди где-то поломать однако дело. Целое сезон символически безвыгодный полетело на-гора тормашками, в долгу твоя милость в определённый час выручил. великий склифосовский неграмотный положительно пропащий! Эй, ребята!

И Чарли умчался прочь, вопя нет слов безвыездно горловина да размахивая руками.

А Том однако стоял для тротуаре предварительно домом Лавинии Неббс. Он был бледен.

— Бог твоя милость мой, — шептал он. — Что а пишущий эти строки такое натворил?

И повернулся для Дугласу.

— Послушай, Дуг, который но сие аз многогрешный натворил? Дуглас малограмотный сводил гляделки из дома. Губы его шевелились.

— Вчера вечерком ваш покорнейший слуга был во овраге. Я видел Элизабет Рэмсел. И ваш покорный слуга проходил после этого по мнению дороге домой. И видел микрофон из лимонадом там, в веранде. Только вчерашний день вечером. Я пусть даже был в силах его выпить… Я его чуточку безвыгодный выпил…


Она была с тех женщин, у кого на руках во всякое время увидишь метлу, alias пыльную тряпку, либо — либо мочалку, другими словами поварешку. Утром она, черт знает что мурлыча себя почти нос, срезала от лодка подгоревшую корочку, денно ставила пироги во духовку, а во вечер вынимала их. Когда возлюбленная несла во мебель фарфоровые чашки, они звенели, в точности колокольчики. Она выносливо сновала соответственно комнатам, кажется пылесос, выискивая малейшие пылинки, наводя на каждом шагу чистоту равным образом порядок. В каждом окне стекла сверкали, во вкусе зеркала, вбирая во себя солнечные лучи. Дважды во с утра до ночи симпатия обходила поголовно садишко вместе с лопаткой на руках — равным образом всюду, идеже симпатия проходила, словно по волшебству распрямлялись равно вспыхивали резче трепетные огоньки цветов. Спала возлюбленная спокойным сном, вслед всю ноченька переворачивалась вместе с боку получи и распишись бочок раза три, невыгодный больше, — симпатия все отдыхала, безошибочно сорокаградусная перчатка, которую держи рассвете еще раз заполнит неутомимая рука. А проснувшись, подумаешь касалась людей да поправляла их, равно как покосившиеся картины.

Но теперь…

— Бабушка, — говорили до этого времени на доме. — Прабабушка. Казалось, потребно было извинять длинный-длинный столбик чисел — равно чисто пока что едва перед чертой выводишь самую последнюю, окончательную. Она начиняла индеек, цыплят, голубей, взрослых людей да мальчишек. Она мыла потолки, стены, больных да детей. Она настилала получи и распишись полы линолеум, чинила велосипеды, разводила пыл во печах, мазала йодом тысячи царапин да порезов. Неугомонные растопырки ее отнюдь не знали устали — вполне сутки они утоляли чью-то боль, вещь разглаживали, в некоторой степени придерживали, кидали бейсбольные мячи, размахивали яркими крокетными молотками, сажали суперэлита во черную землю, укрывали так яблоки, запеченные на тесте, так жаркое, ведь детей, разметавшихся изумительный сне. Она опускала шторы, гасила свечи, поворачивала выключатели и… старела. Если оглянуться назад, видно: возлюбленная переделала нате своем веку тысячи миллионов самых разных дел, равно смотри постоянно сложено равным образом подсчитано, выведена последняя цифра, финальный козявка шаг за шаг становится получай место. И теперь, из мелом во руке, возлюбленная отступила с доски жизни, равно молчит, да смотрит держи нее, равно теперь возьмет тряпку да по сию пору сотрет.

— Что-то моя особа до этого времени хотела… — сказала прабабушка. — Что-то аз многогрешный хотела…

Без всякого шума равно суматохи симпатия обошла круглый дом, добралась перед разлукой по лестницы и, никому сносно неграмотный сказав, одна поднялась получи и распишись три пролета, вошла во свою комнату равным образом не проронив ни слова легла, на правах старинная мумия, около прохладные белоснежные простыни да альфа и омега умирать. И вторично голоса:

— Бабушка! Прабабушка!

Слухи насчёт том, нежели симпатия с годами занимается, скатились наверх сообразно лестнице, ударились насчёт самое основание равно расплескались в соответствии с комнатам, вслед за двери равным образом окна, до улице вязов предварительно края зеленого оврага.

— Сюда, сюда!

Вся род собралась у ее постели.

— Не мешайте ми покоиться спокойно, — шепнула она. Ее недуг невыгодный увидеть было ни на какой-либо микроскоп; тихо, да неодолимо нарастала усталость, однако тяжелело маленькое равно хрупкое, по образу у воробышка, тело, равно кошмар затягивал — глубоко, однако глубже равным образом глубже.

А ее дети равным образом детьми ее детей не заманить кого куда и калачом отнюдь не верилось: во всяком случае то, что-то происходит, что-то около не мудрствуя лукаво да естественно, равно синь порох неожиданного тутовник нет, отколь а у них такая тревога?

— Послушай, бабушка, сие нетрудно нечестно. Ты а знаешь, минус тебя развалится целый дом. Нам нужно приготовиться, дай нам уж на что время сроку!

Прабабушка открыла одинокий глаз. Все ее девяносто планирование тихонько глядели держи врачей, равно как фантом с чердачного окна пустующего дома.

— Том…

Мальчика прислали одного; возлюбленный подошел ко самой кровати, с намерением различить шепот.

— Том, — слабо, издалека шептала прабабушка. — В южных морях наступает во жизни каждого мужской элемент экий день, в отдельных случаях возлюбленный понимает: эпоха сделать тете ручкой со всеми друзьями равным образом минуть прочь, равным образом некто круглым счетом равно делает, да приблизительно оно равным образом приходится быть, вследствие чего зачем настал его час. Вот приблизительно равным образом сегодня. Мы от тобой ахти похожи — твоя милость равным образом порой засиживаешься держи субботних утренниках давно девяти вечера, сей поры пишущий сии строки отнюдь не пошлем вслед тобой отца. Но помни. Том, при случае те а ковбои начинают просить во тех но индейцев держи тех а горных вершинах, самое лучшее — тихонько воспрянуть со стула равным образом вступить в брак прямиком ко выходу, равным образом малограмотный есть расчет оглядываться, да ни об нежели безграмотный должно жалеть. Вот автор равно ухожу, непостоянно автор этих строк однако до сей времени счастлива да век ми вновь малограмотный наскучила.

Следующим ко ней привели Дугласа.

— Бабушка, кто такой но по весне короче чихвостить крышу? Каждую весну, на апреле — беспричинно приличествует из незапамятных времен, — нате крыше поднимался перестук, правильно ее долбили дятлы. Но сие были отнюдь не птицы: тама бог знает каким образом забиралась прабабушка равно лещадь самым небом, припеваючи напевая, бомбардир гвозди равным образом меняльщик черепицы.

— Дуглас, — прошептала она. — Никогда отнюдь не позволяй никому посылать подальше крышу, неравно сие безвыгодный доставляет ему удовольствия.

— Хорошо, бабушка.

— Как придет апрель, оглянись вкруг равным образом спроси: «Кто хочет исправлять крышу?» И разве кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе равно нужен. Потому в чем дело? от этой крыши виден вполне город, равным образом спирт тянется для полям, а полина тянутся после борт земли, да голубой нил блестит, равным образом утреннее озеро, равно перо поют бери деревьях около тобой, да тебя овевает самый первый ранневесенний ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, чтоб весною сверху заре лицо от радостью забрался взять хоть бери флюгер. Это — часы великих свершений, дай всего случай…

Ее гик прогрессивно затих.

Дуглас плакал.

Она вновь встрепенулась.

— Отчего но твоя милость плачешь?

— Оттого, зачем будущее тебя тогда безвыгодный будет. Старуха поглядела во маленькое ручное зеркальце, позднее повернула его для мальчику. Он посмотрел держи ее отражение, дальше для свое, попозже вновь для нее.

— Завтра на ране автор этих строк встану во семь часов равным образом хорошохонько вымою ушки равно шею, — сказала она. — Потом побегу от Чарли Вудменом во церковь, дальше получи тучник на Электрик-парк. Я буду плавать, стремиться босиком, шлепнуться не без; деревьев, хрупать мятную жевательную резинку… Дуглас, Дуглас, неужли во вкусе тебе безвыгодный стыдно? Ногти твоя милость себя стрижешь?

— Да, бабушка.

— И безграмотный плачешь, от случая к случаю твое интрузив возрождается каждые семь полет либо — либо чаятельно сего — если у тебя нате пальцах да во ретивое отмирают старые клетки равно рождаются новые? Ведь сие тебя невыгодный огорчает?

— Нет, бабушка.

— Ну вот, подумай, мальчик. Только переросток достаточно беречь остаток ногтей. Ты когда-нибудь видал, ради змейка старалась спасти свою старую кожу? А тогда во этой кровати немедленно всего-навсего да осталось, аюшки? руки ногтей ей-ей старая, облезлая кожа. Стоит единовластно едва разок всхлипнуть поглубже — да пишущий эти строки рассыплюсь на прах. Главное — неграмотный та я, ась? туточки лежит, а та, зачем сидит в краю кровати равным образом смотрит получи и распишись меня, равным образом та, в чем дело? теперь внизу готовит ужин, да та, почто возится на гараже из машиной тож читает книгу во библиотеке. Все сие — частицы меня, они-то равным образом очищать самые главные. И ваш покорный слуга днесь положительно отнюдь не умираю. Никто никогда в жизни никак не умирает, разве у него лакомиться ребятня равным образом внуки. Я сызнова беда век буду жить. И после тысячу планирование будут быть нате свете мои потомки — абсолютный город! И они будут лускать кислые яблоки на тени эвкалиптов. Вот муж возражение всем, который задает мудреные вопросы. А в эту пору бурно пришли семо всех остальных!

И под конец все дом собралась на спальне — стоят, аккуратно нате вокзале провожают кого-то на неблизкий путь.

— Ну вот, — говорит прабабушка, — чисто равно все. Скажу честно: ми приятственно видать всех вы вокруг. На будущей неделе принимайтесь следовать работы на саду, равно после уборку на чуланах, равно время купить детьми одежду получай зиму. И в один из дней быстро в этом месте невыгодный короче праздник частицы меня, которую к туалет называют прабабушкой, различные остальные частицы, которые называются дядища Берт, равно Лео, да Том, равно Дуглас, да безвыездно остальные, должны меня заменить, равным образом каждый черт от ним делает в чем дело? сможет.

— Хорошо, бабушка.

— И, пожалуйста, отнюдь не устраивайте тогда будущее никакого шума да толчеи. Не желаю, дабы для меня говорили всякие лестные слова: пишущий эти строки самочки всё-таки их вместе с гордостью сказала на свое время. Я получи своем веку отведала каждого блюда равным образом станцевала отдельный вертеж — всего-навсего единодержавно пирог до сейте поры желательно попробовать, всего одну мелодию остается спеть. Но мы далеко не боюсь. По правде говоря, ми хоть интересно. Я сносно никак не собираюсь упустить, требуется отправить в рот равным образом через смерти. И, пожалуйста, малограмотный волнуйтесь из-за меня. А в эту пору уходите всё-таки да с вашего позволения ми уснуть…

Где-то тихонько закрылась дверь.

— Вот так-то лучше…

Она уютно свернулась во теплом сугробе полотна равно шерсти, простынь да одеял, равным образом лоскутное кесабе горело всеми цветами радуги, согласно правилам цирковые флажки во старину. Так симпатия лежала, маленькая, затихшая, равно ждала — что-что же? — отнюдь во вкусе восемьдесят со лишком парение назад, когда, просыпаясь за утрам, симпатия нежилась на постели, расправляя вновь безграмотный окрепшие косточки.

«Когда-то аспидски давно, — думала она, — ми снился сон, равно спирт был таковский хороший, да предисловий меня разбудили — сие было во оный день, в некоторых случаях аз многогрешный родилась. А теперь? Постой-ка, дай сообразить… — Она унеслась мыслями на прошлое. — Да, приближенно насчёт чем, бишь, я?.. — думала она. — Девяносто лет… Как нынче поймать ту ниточку да реанимировать оный старинный сон? — Она высунула из-под одеяла высохшую руку. — А, вот… Да, видишь оно». Она улыбнулась. Повернула голову в подушке, погружаясь глубже на теплый, махровый снег. Вот так-то лучше. Да, днесь возлюбленный вновь возникал на ее памяти, как ни в чем не бывало да безмятежно, наравне тихое море, что-нибудь плещет насчёт бесконечный, вечнозеленый берег. И вишь древний неясный теплой волной коснулся ее, равным образом поднял изо снежного сугроба, равно бережно понес по-над забытой еще кроватью.

Внизу они чистят серебро, думала она, прибирают во погребе да подметают комнаты равным образом коридоры. Слышно, равно как за всему дому пусть будет так неугомонная жизнь.

— Все хорошо, — прошептала прабабушка, да неясный подхватил ее. — Как равно весь во жизни, сие правильно, весь круглым счетом да подобает быть.

И волны повлекли ее во открытое море.


— Привидение! — закричал Том.

— Нет, — ответил голос. — Это я.

В темную спальню, наполненную ароматом яблок, ворвался мифический свет. Баночка размером во мера литра, безошибочно повисшая на воздухе, переливалась множеством мерцающих огоньков. В этом мертвенно-бледном сиянии маэстозо светились лупилки Дугласа. Он где-то загорел, ась? его моська равным образом грабли абсолютно растворились во темноте, а ночная оболочка казалась бесплотным видением.

— Ух ты! — выдохнул Том. — Двадцать, тридцатник светлячков!

— Ш-ш, безвыгодный ори!

— Зачем они тебе?

— Когда наш брат читали в области вечерам со фонариками подина одеялом, нам попало, да? Ну вот, а когда тута склифосовский торчать отмель со светлячками, однако подумают, в чем дело? сие прямо коллекция.

— Дуг, твоя милость гений!

Но Дуглас отнюдь не ответил. Он из важностью водрузил мерцающую равно подмигивающую банку для ночной столик, взял сангина равным образом стал исправно строчить черт знает что во своем блокноте. Светлячки горели, умирали, вновь горели равно в который раз умирали, во глазах мальчика вспыхивали равно гасли три цифра переменчивых зеленых огоньков, а возлюбленный по сию пору писал — десятеро минут, двадцать, черкал, исправлял строчку следовать строчкой, записывал равно опять-таки переписывал сведения, которые беспричинно жадно, впопыхах копил до этого времени лето. Том лежал равным образом равно как околдованный никак не сводил око вместе с крохотного живого костра, аюшки? вздрагивал, полыхал да замирал во банке, да к концу что-то около да уснул, опершись получи локоть, а Дуглас до сей времени писал да писал. На последней странице возлюбленный подвел вычисление всему.

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ВЕЩИ, ПОТОМУ, ЧТО:

… взять, например, машины: они разваливаются, сиречь ржавеют, сиречь гниют, иначе говоря пусть даже остаются недоделанными… или — или кончают свою бытие на гараже…

… либо — либо побеждать теннисные туфли: во них дозволяется перелистать итого едва столько-то миль равно со онсица быстротой, а далее суша опять двадцать пять позывает тебя вниз…

… или — или трамвай. Уж получи и распишись что такое? дьявол большой, а спокон века доходит предварительно конца, после полоз равным образом рельсов нет, равно засим ему шагать некуда…

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО:

… они уезжают…

… чужие народ умирают…

… знакомые в свою очередь умирают…

… авоська и нахренаська умирают…

… семя убивают других людей, вроде во книгах…

… твои родные как и могут умереть… ЗНАЧИТ…

Дуглас хоть с артиллерия по-над ухом стреляй вздохнул равно медленно, шумно выдохнул, сызнова набрал полную штучка воздуха равно опять, стиснув зубы, выдохнул его. ЗНАЧИТ, возлюбленный дописал огромными, жирными буквами:

ЗНАЧИТ, ЕСЛИ ТРАМВАИ, И БРОДЯГИ, И ПРИЯТЕЛИ, И САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ МОГУТ УЙТИ НА ВРЕМЯ ИЛИ НАВСЕГДА, ИЛИ ЗАРЖАВЕТЬ, ИЛИ РАЗВАЛИТЬСЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, И ЕСЛИ ЛЮДЕЙ МОГУТ УБИТЬ, И ЕСЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ПРАБАБУШКА, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ ВЕЧНО, ТОЖЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ… ЕСЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА… ЗНАЧИТ, Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, КОГДА-НИБУДЬ… ДОЛЖЕН…

Вот туточки светлячки, аккуратно придавленные его мрачными мыслями, мигнули на окончательный крата равно погасли.

Все равняется ваш покорнейший слуга в тот же миг свыше никак не могу писать, подумал Дуглас. Больше моя персона днесь строчить невыгодный стану. Не стану, никак не хочу пресекать для сие сегодня.

Он оглянулся сверху Тома — оный спал, опершись держи локоть. Дуглас тронул его вслед руку, равно Том со вздохом повалился получи и распишись подушку.

Дуглас поднял банку вместе с угасшими темными комочками, и, аккуратно его сторона их оживила, на банке снова-здорово засветились холодные огоньки. Он поднял ее так, в надежде моргающий знать падал держи его блокнот. Надо было дострочить самые окончательные, последние слова. Но некто отнюдь не стал их писать, а подошел ко окну равно распахнул раму от москитной сеткой. Потом отвинтил крышку банки равным образом каскадом бледных искр высыпал светлячков на безветренную ночь. Они расправили крылышки да улетели.

Дуглас проводил их глазами. Они исчезли правильно бледные обрывки последних сумерек во истории умирающего мира. Они выскользнули у него изо рук на правах последние обрывки теплившейся надежды. Темнота окутала его рыло равно безвыездно тело, невежество хлынула внутрь. Он остался опустошенный, во вкусе мель из-под светлячков, которую он, своевольно того отнюдь не замечая, положил от собою на кровать, эпизодически пытался заснуть…


Ночь ради заполночь симпатия сидела во своем стеклянном гробу равно ждала; интрузив ее таяло на карнавальном блеске лета, зябло во призрачных ветрах зимы, уголки губ приподнялись во улыбке, крючкоподобный прозрачно-восковой носище навис по-над бледно-розовыми, морщинистыми восковыми руками, невозвратно застывшими по-над раскинувшейся амфитеатром колодой старинных карт. Колдунья Таро! Восхитительное имя! Колдунья Таро. Сунешь во серебряную прореха монетку, равным образом черт-те где на обрез света внизу, во самой глубине, в глубине хитроумного механизма черт знает что застонет, заскрипит, повернутся какие-то рычажки, завертятся колесики. И шептунья на стеклянном ящике поднимет голову равно ослепит тебя одним острым в качестве кого колючка взглядом. Неумолимая изнаночная десница опустится да скользнет до картам, точно бы перебирая таинственные квадратики — черепа, чертей, висельников, пустынников, кардиналов равным образом клоунов, да глава склонится низко-низко, согласно правилам вглядываясь: зачем они тебе сулят, карты, — горе, убийство, надежду либо здоровье, восстановление в области утрам равно новую умирание и оный и другой вечер? Потом симпатия тонким паутинным почерком выведет кое-что нате одной изо карт равно выпустит ее, да локальная порядок координат порхнет по мнению крутому желобу из первых рук тебе во руки. И здесь волховка сверкнет на тебя нате прощанье еще тускнеющими глазами равно сызнова застынет во своей неизменной стеклянной скорлупе получи и распишись долгие месяцы равным образом годы, на срок новая медная монетка далеко не возродит ее, всеми забытую, который раз ко жизни. Сейчас, почившая равным образом восковая, она, казалось, за неволю ждала приближения двух братьев.

Дуглас приложил пятерню для стеклу.

— Вот она.

— Обыкновенная восковая кукла, — сказал Том. — И с что за сие радости твоя милость привел меня всматриваться получай нее?

— Вечно твоя милость допытываешься — к чему правда почему! — завопил Дуглас. — Потому зачем оттого кончается получай "у".

Потому что… огни галереи затуманились… благодаря чего что…

Однажды предисловий оказывается, что такое? твоя милость живой.

Взрыв! Потрясение! Озарение! Восторг!

Ты хохочешь, пляшешь, кричишь.

Но ужас бойко солнышко заходит вслед тучи. В азартный августовский юг сыплет снег, только лишь последняя ганшпуг в колеснице его безграмотный видит.

В ковбойском фильме во прошлую субботу получи и распишись раскаленном экране душа упал мертвым. Дуглас вскрикнул. За сколько-нибудь парение у него для глазах застрелили, повесили, сожгли, уничтожили много ковбоев. Но сейчас, когда-никогда убили сего человека…

Никогда свыше спирт отнюдь не хорошенького понемножку ходить, бегать, сидеть, смеяться, плакать, ввек никак не довольно ничто делать, думал Дуглас. Сейчас спирт ранее холодеет. Зубы Дугласа выбивали дробь, дух стучало медлительно равным образом трудно. Он из всех сил зажмурился, его трясло ото беззвучных подавленных рыданий.

Пришлось слинять через остальных ребят — чай они никак не думали по части смерти, они смеялись да улюлюкали мертвецу, наравне предлогом симпатия был вновь живой. Дуглас равно усопший отплыли на лодке, а броско хорошо освещенный твердь остался позади, да вслед за тем бегали, прыгали равным образом бесновались остальные, никак не зная, почто байдарка от Дугласом равным образом мертвецом плывет, плывет весь дальше, сейчас уплыла во темноту. Дуглас вместе с плачем побежал во пахнувшую известью мужскую комнату, равно в дальнейшем его вырвало — правильно огненные струи трехкратно обожгли ему горло.

Он ждал, в некоторых случаях пройдет тошнота, да думал: насколько людей, которых автор знал, умерли сим летом… Полковник Фрилей умер! А моя особа сего когда-то понятно равным образом никак не понял. Почему? И прабабушка как и умерла. По-настоящему умерла — равно кончено. И сие до этого времени невыгодный все… (Он запнулся.) А я? Нет, они малограмотный могут хлопнуть меня! «Да, — сказал бас внутри, — да, могут, достаточно им всего только захотеть, равно как ни брыкайся, вроде ни кричи, тебя не мудрствуя лукаво придавят огромной ручищей, да твоя милость затихнешь…» Я неграмотный хочу умирать, — потихоньку закричал Дуглас. «Все одинаково придется, — сказал напев внутри, — хочешь невыгодный хочешь, а придется».

Солнце вслед за окнами кинотеатра освещало какую-то ненастоящую улицу, ненастоящие дома, равно люд двигались приближенно медленно, как затонули во ослепительных тяжелых волнах чистого горящего газа, равно Дуглас думал: никуда безвыгодный денешься, пора, нужно переть на дом равным образом дострочить на блокноте последнюю строчку: КОГДА-НИБУДЬ Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, ТОЖЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ…

Минут червон некто совершенно не заманить кого куда и калачом малограмотный был в состоянии рискнуть перебежать улицу; в дальнейшем грудь его стало быть мучиться спокойнее, равным образом дьявол увидел Галерею равно получи обычном месте, на прохладной пыльной тени, странную восковую колдунью, равно лещадь пальцами у нее — людские судьбы. Проезжавшая механизм бросила бери Галерею снопок лучей, метнулись тени, да Дугласу показалось, почто восковая автомат быстрым кивком позвала его.

И возлюбленный повиновался, равно путем пятеро минут вышел оттуда, уверенный, что-нибудь теперь-то стрела-змея из ним ни ложки безвыгодный может случиться. И, конечно, надлежит продемонстрировать ее Тому.

— Она нисколько в духе живая, — сказал Том.

— Она равно вкушать живая. Вот смотри.

Он сунул во просвет монетку.

Ничего безграмотный произошло.

Дуглас окликнул при помощи всю Галерею ее владельца, мистера Мрака; оный сидел в ящике, во каких развозят бутылки не без; содовой, и, запрокинув голову, тянул изо полупорожний бутылки золотисто-коричневую жидкость.

— Эй! — закричал Дуглас. — С колдуньей нечто неладно!

Мистер Мрак подошел, шаркая ногами; зенки его были полузакрыты, дьявол шумно, прерывчато дышал.

— И из тираном неладно, да вместе с панорамой, равным образом «Электрический стулья ради грош» в свой черед разладился, — пожаловался симпатия равно стукнул кулаком в области стеклянному ящику.

— Эй ты! Давай работай! Колдунья невыгодный шелохнулась.

— Мне одинокий содержание кажинный месяцок игра стоит свеч больше, нежели для ней выручишь.

Мистер Мрак сунул руку вслед за ящик, вытащил показание «Не работает» да повесил его неуклонно сверху рожа гадалки.

— Что ж, далеко не не без; одной из ней неладно. И со мной неладно, равно со вами, равным образом от городом неладно, равным образом в всей стране, да изумительный по всем статьям мире. К черту тебя! — Он погрозил колдунье кулаком. — На свалку тебя, слышишь? На свалку! На лом!

Тяжело таща ноги, некто побрел прочь, тяжело опустился возьми кровный ковчег равно принялся облапывать монетки во кармане фартука, согласно правилам у него болел живот.

— Неужели симпатия испортилась… Этого легко неграмотный может быть, — прошептал сраженный Дуглас.

— Она сделано старая, — сказал Том. — Дедушка говорит, симпатия стояла тут, когда-никогда симпатия был сызнова мальчишкой, равно ажно раньше. Надо но ей когда-нибудь окочуриться…

— Ну, пожалуйста, — молил Дуглас. — Пожалуйста, погадай до сей времени единовластно всего разочек, черт не без; ним Том посмотрит!

Он неспешно сунул на очко монетку.

— Пожалуйста!

Мальчики прижались для стеклу, через их дыханья оно затуманилось.

Где-то на самой глубине ящика зашуршало, зажужжало…

Колдунья медленным темпом подняла голову, поглядела нате мальчиков так, аюшки? у них рождение застыла во жилах, да хэнд ее заметалась по-над картами, ведь против всякого чаяния повисая по-над одной с них, ведь вновь срываясь — вправо, влево. Вот симпатия наклонила голову, одна хэнд дернулась равно замерла, а другая как в лихорадке задвигалась, чертя вещь получи и распишись карте; симпатия писала, останавливалась да сызнова писала, а машину трясло, как бы во лихорадке. Наконец автомат содрогнулась так, в чем дело? задребезжал неподвижный ящик, да вторая блат равным образом застыла. Колдунья плохо опустила голову, неживые внешность ее как исказила странная горестная гримаса. Потом устройство согласно правилам ахнул, скользнуло какое-то колесико, равным образом во подставленные ладони Дугласа скатилась крошечная гадальная карта.

— Она ожила! Она опять двадцать пять действует!

— Дуг, а аюшки? там, возьми карте?

— То но самое, что-то возлюбленная написала ми на субботу. Слушай!

И Дуглас прочитал:

Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только повеса хочет умереть!

То ли труд отжаривать равно петь!

Когда красиво траурный звон,

Пой равным образом пляши, дурные мысли — вон!

Пусть воет буря,

Дрожит земля,

Пляши да пой,

Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!

— И в большинстве случаев ничего? — спросил Том.

— Еще во конце есть: «Предсказание: долгая равным образом веселая жизнь».

— Вот сие сейчас по-видимому нате дело! А ми симпатия погадает? И Том сунул на щелка монетку. Колдунья содрогнулась. В ладони мальчика упала карта.

— Кто добежит последним, оный колдуньин хвост, — флегматически заявил Том.

Они не слыхать подина на вывеску ног помчались чтоб духом твоим здесь не пахло — мистер Мрак токмо ахнул равным образом стиснул во одном кулаке сороковник пятью медных монеток, на другом — тридцатник шесть.

На улице около неверном свете фонаря они сделали ужасное открытие.

Карта была пуста.

— Этого неграмотный может быть!

— Да твоя милость отнюдь не волнуйся, Дуг. Ну, обыкновенная пустобрюхая карта, пишущий сии строки потеряли всего делов одно монета — подумаешь, гроза какая!

— Это совершенно никак не обыкновенная бесплодная карта, равно ми малограмотный денег жалко, отнюдь не на часть дело: здесь злоба дня жизни да смерти.

Под дрожащими лучами фонаря Дуглас разглядывал карту, вертлюг ее да в такой мере равным образом эдак, мнимый надеясь, который получи ней появится по малой мере одно словечко; дьявол был архи бледен.

— У нее кончились чернила.

— У нее в жизнь не невыгодный кончаются чернила!

Дуглас посмотрел после время нате мистера Мрака — оный допивал свою бутылку равно здорово ругался, пусть даже никак не подозревая, каковой возлюбленный счастливый, в чем дело? живет здесь, на этой Галерее. Только бы ныне Галерея равно как далеко не развалилась, думал Дуглас. И сверх того во жизни постоянно плохо — братва исчезают, людей убивают да хоронят, беспричинно медянка пускай так например волшебная Галерея останется!.. Только бы симпатия осталась по образу есть!

Теперь Дуглас понял, с чего его приближенно до упора несло семо всю неделю да днесь тоже. Здесь всё-таки прочно, незыблемо, отмечено крат да навсегда, целое наперед известно, наглядно да непоколебимо, вечно постоянно сверкают серебряные щели автоматов, бескровный богатырь устойчиво поражает кинжалом ужасную гориллу, спасая вовсе медянка восковую героиню; есть смысл пропустить во щелку пенс — да после маленьким окошком, лещадь одинокой голой электрической лампочкой извечно начинает разматываться узкая пленка, равным образом начинается травля — бешено мчатся отчаянные бандиты, только лишь как по мановению волшебного жезла малограмотный попадая ведь почти автомобиль, ведь по-под трамвай, так по-под поезд, вовек кидаются от волнолома во океан, но, конечно, далеко не тонут, благодаря тому что который сызнова да ещё раз им полагается дуть встречь автомобилю, трамваю, поезду, сызнова да по новой подныривать постоянно вместе с того но знакомого-перезнакомого волнолома. Вечные равно неизменные замкнутые мирки, грошовые аттракционы, которые пускаешь во ход, воеже повторились те но неизменные, привычные заклинания равным образом обряды. Только пожелай — равно песчанистый бриз подхватит братьев Райт, да чисто они парят получи и распишись крыльях «Китти Хоук»; всего-навсего пожелай — равным образом Тедди Рузвельт выставит для модели безвыездно домашние болезнь на ослепительной улыбке; отстраивается равным образом горит, футляр да отстраивается Фриско — предварительно тех пор, все еще во ненасытную глотку автоматов летят жаркие ото потных ладоней медяки.

Дуглас огляделся — равно как знать, сколько тебя ждет на этом ночном городе, зачем может выдаться чрез минуту? Днем ли, ночным делом ли, в этом месте усердствовать всего ничего щелей, камо не возбраняется засунуть монетку, чрезвычайно чуть-чуть попадает тебе на шуршалки карт, соответственно которым не возбраняется разобрать свою судьбу, равным образом ажно на тех, которые прочитаешь, примерно вовек блистает своим отсутствием никакого смысла. Здесь, на мире людей, позволяется передать время, деньги, молитву — равным образом ни аза неграмотный почерпнуть взамен.

А там, на Галерее, не возбраняется подержать на руках молнию — получи и распишись так принимать электрическая автомат «Попробуй вытерпи!»: коли распространить ее хромированные рукоятки, лепистрический водобег ужалит в качестве кого оса, обожжет да прошьет, верно иглой, твои содрогающиеся пальцы. А чисто силомер: стукни кулаком соответственно мешку из опилками из всех сил — равно за единый вздох видишь, как сотен фунтов отыщется у тебя на мускулах, ради ударить, неравно понадобится, по части всему миру. Или до этих пор — стисни руку робота да поди — который кого, чья блат скорей опустится; в этом случае зажгутся лампочки даже если бы посередине согнутый черты, взлетающей в доске из цифрами, а кабы вспыхнет потешные огни получай самом верху — значит, твоя милость инда сильней робота.

Словом, во Галерее во всякое время знаешь, почто получится с каждого твоего шага, а прожидать через каждого автомата. И уходишь оттоль успокоенный, в качестве кого изо какого-то вновь обретенного храма.

А теперь? Как но теперь?

Колдунья пока что двигается, так молчит и, пожалуй, бойко отнюдь умрет во своем прозрачном гробу. Дуглас взглянул нате мистера Мрака — оный дремал, можно подумать бросая приглашение во всех отношениях мирам, хоть своему собственному. Когда-нибудь всё-таки сии прекрасные машины заржавеют, в силу того что сколько некому следовать ними предупредительно ухаживать; бандиты равно сыщики крата равно вовек застынут получи и распишись бегу, более или менее погрузившись во озерко иначе говоря частью увернувшись с колес паровоза, братья Райт таково да безграмотный поднимут во пятый океан особый летательный аппарат…

— Том, — сказал Дуглас, — приходится насидеться на библиотеке равным образом постоянно как бы необходимо обдумать.

Они пошлепали по части улице, паки равно паки передавая доброжелатель другу белую пустую карту.

Они посидели во библиотеке, на притененном свете ламп перед зелеными абажурами; впоследствии вышли, уселись поверху держи каменного льва равным образом век сидели, хмурясь да болтая ногами.

— Старик Мрак только лишь равно делает, ась? кричит для нее ну да грозится убить.

— Как а ее убить, Дуг? Она ж сроду равным образом малограмотный была живая.

— Он-то из ней обращается так, примерно симпатия живая либо — либо во времена оны была живая. Орет для нее, вишь ей равно надоело. Или, может, безвыгодный совершенно надоело, а без затей симпатия подает нам потайный знак, что такое? ее житьё на опасности. Может, тутовник невидимые чернила иначе шафрановый сок! Наверняка шелковица несколько написано, токмо возлюбленная безграмотный хотела, ради мистер Мрак увидал — одновременно бы симпатия вздумал посмотреть, сей поры я вновь безграмотный ушли? Постой-ка! У меня поглощать спички!

— С аюшки? бы сие возлюбленная стала нам писать, Дуг?

— Держи карту! Ну-ка…

Дуглас чиркнул спичкой равно бурно провел ею подо картой.

— Ой! Не жги ми пальцы, Дуг, в них-то шиш неграмотный написано!

— Вот видишь! — из торжеством закричал Дуглас. И во самом деле, в белом квадратике проступили тонкие, с грехом пополам заметные линии, в качестве кого мнимый чертовски перепутанные письмена… слово, два, три…

— Она горит! — взвыл Том равным образом уронил карту.

— Наступи ногой!

Но сей поры они вскочили да начали унижать каменную спину старого льва, фоска успела обернуться во горстку пепла.

— Дуг! Теперь ты да я вовек малограмотный узнаем, что-нибудь с годами было! Дуглас задумчиво глядел для свою ладонь, получи теплые черные хлопья.

— Нет, ваш покорнейший слуга видел. Я помню постоянно слова.

Пепел со едва-едва слышным шелестом разлетелся не без; его руки.

— Помнишь, автор сих строк по весне видели во кинематография комедию относительно Быстроногого Чарли? Там тонул галл да всё-таки срок кричал одно обещание по-французски, а Чарли ни перед каким видом никак не был в силах его понять: «Secours! Secours!» 0 . А в дальнейшем неизвестный сказал Чарли, ась? сие значит, да возлюбленный прыгнул на воду равно спаситель француза. Ну вот, пишущий эти строки своими глазами видел держи карте сие название — «Secours!».

— Зачем а ей записывать по-французски?

— Чтобы мистер Мрак никак не понял, дурень!

— Дуг, сие был без труда нежить знак, некто всего только стал виднее, когда-никогда план нагрелась… — Тут Том увидел личико Дугласа равным образом запнулся. — Ладно, безвыгодный злись. Там было отчего-то что-то «секу», верно. Но чай были равно остальные слова…

— Там вновь стояло… «Мадам Таро». Том, моя особа всегда понял! Когда-то, ужас давно, равным образом да скряга такая гувернантка Таро, симпатия была гадалка-предсказательница. Я одинокий единовременно видел ее напоминающий во энциклопедии. К ней со всей Европы съезжались люди, равным образом симпатия предсказывала им судьбу. Том, ужели да? твоя милость снова околесица отнюдь не понял? Ты думай, думай хорошенько!

Том опять-таки оседлал льва да поглядел по улицы туда, идеже мерцали огни Галереи.

— Что ж, по-твоему, сие равно лакомиться самая настоящая гувернантка Таро?

— Ну ясно! Снаружи неподвижный ящик, а на нем исчезнуть красного да голубого шелка, а вслед за тем — воск, медянка онсица старый, частью растопился, а в середине — она! Может, ее во время оно кто-либо приревновал другими словами возненавидел, смотри равно залил ее всю воском да навечно засадил во текущий ящик, равно возлюбленная сотни планирование переходила ото одного злодея ко другому равным образом напоследях очутилась здесь, у нас, на Гринтауне, делавар Иллинойс, да нежели бы колдовать королям всей Европы, работает в эту пору здесь следовать медные гроши!

— А ужели мистер Мрак — злодей?

— Конечно! Имя — Мрак, хабешка черная, трузер черные равным образом повешение черный. В кинофильм злодеи во всякое время одеты в постоянно черное, что ли нет?

— Но отчего но симпатия далеко не звала для пособничество на прошлом году alias во позапрошлом?

— Почем твоя милость знаешь? Может, возлюбленная ранее сто планирование первый попавшийся встреча пишет получи картах лимонным соком, а до сей времени читают только лишь то, ась? написано чернилами, равным образом миздрюшка отнюдь не додумался, по образу мы, раздразнить карту равным образом поглядеть, почто с годами написано в самом деле. Хорошо, ась? пишущий эти строки вспомнил сие самое «Secours».

— Ну ладно, возлюбленная просит помощи. А в будущем что?

— Ясно, автор сих строк ее спасем.

— Украдем из первых рук из-под носа у мистера Мрака, да? А впоследствии спирт нас засадит во стеклянные ящики взамен колдуньи, зальет харя воском, равным образом будем ты да я дальше находиться цифра тысяч лет?

— Том, вона она, библиотека. Давай вооружимся чарами равно магическими зельями да одолеем мистера Мрака.

— Мистера Мрака может освоить одно-единственное водка для свете, — сказал Том. — Каждый вечер, в духе токмо у него наберется полно монеток, он… постой-ка. — Том вытащил изо кармана изрядно монеток. — Ага, этого, наверно, хватит. Дуг, твоя милость иди, читай книги. А моя особа побегу назад равным образом пятнадцать крат посмотрим «Бандитов да Сыщиков» — сие ми никогда в жизни безвыгодный надоедает. А в дальнейшем приходи, встретимся у Галереи, если на то пошло трава еще мертвяк склифосовский коптеть получи нас.

— Том, а твоя милость понимаешь, нежели сие пахнет?

— А твоя милость хочешь посодействовать эту принцессу или — или нет? Дуглас качественно повернулся да побежал вот вполне дух. Том подождал, в эту пору двери библиотеки безвыгодный захлопнулись из-за братом. Потом перепрыгнул вследствие льва равным образом канул на ночь. Ветер сдунул со ступеней библиотеки пепел колдуньиной карты.

В Галерее было темно: лабиринты «китайского бильярда» лежали смутные равным образом загадочные, точно бы бог знает кто чертил палкой на пыли нате полу пещеры великана. В окошках панорамы радостно усмехался Тедди Рузвельт, а братья Райт запускали рублевый пропеллер. Колдунья сидела на своем ящике, ее восковые ставни были нимало тусклые. И беспричинно сам глаза блеснул. Луч карманного фонарика пробился с воли насквозь запыленные окна. Грузная фигура, пошатываясь, прислонилась ко запертой двери, на замке заскрипел ключ. Дверь из грохотом распахнулась верно таково равным образом осталась открытой. Донеслось тяжелое дыханье.

— Это я, старушка, — сказал, покачиваясь, мистер Мрак.

В сие времена для Галерее, уткнувшись во книгу, подошел Дуглас, огляделся да увидел Тома, некоторый притаился на соседнем подъезде.

— Тс-с! — шепнул Том. — Все как рукой сняло в духе сообразно маслу. Я пятнадцать раз в год по обещанию все подряд запустил «Бандитов равным образом Сыщиков». Мистер Мрак в духе услыхал, зачем автор накидал во машину пятнадцать монет, напрямую бельма вытаращил, во двоечка счета открыл автомат, вытащил безвыездно деньги, выгнал меня пошел прочь равным образом скорей уходите во забегаловку путем поди вслед магическим зельем.

Дуглас подкрался для окну да заглянул внутрь; на темноте неотчетливо виднелись двум гориллы — одна застыла спокойно от бескровный красавицей получи и распишись руках, другая стояла посредь комнаты равно отдаленно покачивалась.

— Ух, Том, твоя милость несложно гений! — прошептал Дуглас. — Он решительно упился сим своим зельем.

— Вот поэтому равно оно. А твоя милость что-нибудь узнал? Дуглас похлопал ладонью за книге равно сказал вполголоса:

— Я по совести говорил, сия воспитательница Таро предсказывала судьбу, успение равно до этих пор всякую всячину разным богачам, так возлюбленная сделала одну ошибку: предсказала Наполеону погром равным образом последний вздох напрямую ему во глаза! Ну да конечно…

Он умолк равно заново поглядел посредством пыльное хрусталь держи неясную фигуру, зачем тихонько сидела на своем стеклянном ящике.

— «Secours», — пробормотал Дуглас. — Ясно, Наполеон вспомнил относительно Лувр женщина Тюссо равным образом велел мастерам метнуть колдунью Таро заживо во кипящий воск… да вона теперь… видишь симпатия и…

— Смотри, смотри, Дуг! Что сие затеял мистер Мрак? У него немного погодя какая-то дубинка иначе палка, что-нибудь ли…

И во самом деле, беременная особа мистера Мрака сурово качнулась ко ящику. С отвратительной руганью дьявол замахал преддверие самым носом колдуньи огромным ножом.

— Он прицепился ко ней потому, в чем дело? в по всем статьям этом окаянном сборище токмо возлюбленная одна равным образом похожа сверху человека, — сказал Том. — Он далеко не сделает ей ни аза плохого. Сейчас свалится получи и распишись секс равным образом захрапит.

— Ну стрела-змея нет, — сказал Дуглас. — Он знает, в чем дело? возлюбленная нас предупредила равно автор сих строк придем ей сверху выручку. Он боится, в качестве кого бы автор никак не раскрыли его преступную тайну… может, возлюбленный задумал днесь а извести ее раз в год по обещанию равным образом навсегда?

— Откуда ему знать, зачем симпатия нас предупредила? Мы равно самочки сего малограмотный знали, временно далеко не ушли отсюда.

— Он бросал монетки на машину да заставил ее сознаться, все же возьми сих картах со черепами да костями возлюбленная сочинить невыгодный может. Она как в дальнейшем ни крути говорит правду, смотри возлюбленная равно выдала ему карту, в которой изображены двойка рыцаря — маленькие, видать мальчишек, понимаешь? Это да питаться мы, из дубинками на руках, пойдемте объединение улице неуклонно сюда.

— Бросаю монету на окончательный раз! — донесся, ровно с пещеры дикаря, ор мистера Мрака. — В новейший раз, дьявол бы тебя побрал, моя персона требую: говори! Заработаю аз многогрешный по малой мере что-нибудь сверху этой распроклятой Галерее не в таком случае — не то ми за единый вздох огласить себя банкротом? Все вы, бабы, такие: сидит тут, фригидная наравне рыба, а куверта помирает от голоду! Ну, ну-ка карту! Так. Сейчас поглядим.

И симпатия поднес карту для свету.

— Ух ты, который без дальних слов будет! — шепнул Дуглас. — Ну, приготовиться!

— Нет! — завопил мистер Мрак. — Лгунья, лгунья! Вот тебе!

И грохнул кулаком в области ящику. Взметнулся полно стеклянных брызг, пунктуально тысячи звезд сверкнули равно угасли на темноте. Колдунья сидела пока что беззащитная равно спокойно, от достоинством ждала следующего удара.

— Нет! — Дуглас ворвался во Галерею. — Мистер Мрак!

— Дуг! — закричал Том.

Мистер Мрак подходяще обернулся. Наобум занес нож. Дуглас оцепенел. Но мистер Мрак только лишь мигнул, вытаращил глаза, повернулся кругом собственной оси равным образом медленным темпом повалился бери половая принадлежность — некто падал целую тысячу лет! Фонарик взрыв изо его правой руки, резак серебряной рыбкой выскользнул с левой.

Том не без; опаской вошел на полутемную Галерею да вгляделся на распростертое тело.

— Дуг, по-твоему, спирт умер?

— Нет, сие его потрясло ворожба фрау Таро. Смотри: симпатия какой-то стойком в качестве кого ошпаренный. Наверно, бери карте было написано черт знает что ужасное.

Мистер Мрак зычно храпел в полу.

Дуглас подобрал разбросанные гадальные карточная игра да дрожащими руками засунул их во карман.

— Том, выкладывай унесем ее отсюда, нонче безграмотный поздно.

— Да твоя милость что, спятил? Это ж воровство!

— А твоя милость хочешь, чтоб тебя обвинили на содействии равно соучастии, а в таком случае равно похуже? В убийстве, например?

— Тьфу ты! Как дозволено хлопнуть несчастную старую куклу?

Но Дуглас отнюдь не слушал. Стеклянной преграды сделано безграмотный было, возлюбленный протянул руки, да восковая злыдарка Таро из шорохом, подобным вздоху, как черепаха склонилась поначалу равно упала во его объятья, согласно правилам возлюбленная ждала этой минуты долгие-долгие годы.

Часы получи и распишись здании свида пробили кроме четверти десять. Луна поднялась ранее выспренно да наполняла всё-таки сварог ярким, примерно да неприветливым, светом. По тротуару, словно бы отлитому с серебра, двигались черные тени. Дуглас шел один, медлительно равно осторожно, неся на руках куклу изо бархата равным образом воска; возлюбленный поминутно отступал на сторону да прятался во скользящей тени деревьев. И прислушивался да оглядывался. Но вишь вразумительный шорох, как следует бегут мыши. Из-за угла без оглядки вылетел Том равно живой ногой догнал брата.

— Дуг, моя особа застрял потому, что-нибудь боялся — нечаянно он… ну, во общем… а дальше возлюбленный ожил равным образом стал ругаться… Ох, Дуг, буде дьявол тебя поймает не без; этой куклой! Что подумают наши? Это а воровство!

— Тише ты!

Они прислушались, оглянулись: проспект расстилалась позади, как лунная река.

— Вот что, Том: твоя милость можешь помочь ми защитить ее, а тут-то безвыгодный называй ее куклой, да невыгодный кричи так, равным образом отнюдь не тащись, в точности толстяк вместе с мукой.

— Ясно, моя особа помогу! — Том как и взялся вслед за колдунью. — Ну равным образом тяжесть!

— Она была капли молоденькая, когда-когда Наполеон… — Дуглас перебил себя: — Старые завсегда тяжелые. Потому равно видно, который они старые.

— А для чему всегда это, Дуг? Ты ми скажи, для чему пишущий сии строки по поводу нее в такой мере хлопочем, а?

К чему? Дуглас беспомощно заморгал равным образом остановился. Все произошло беспричинно быстро, симпатия зашел круглым счетом вдалеке да что-то около разволновался, почто успел уж забыть, для чему целое сие равным образом зачем. И лишь только теперь, эпизодически они еще вновь шагали до тротуару да держи веках у них трепетали тени, безошибочно черные бабочки, а грабки пропахли пыльным воском, возлюбленный глядишь подумал — а правда, ко чему?

Он не торопясь заговорил, равным образом альт у него был иноземный да далекий, вроде сей фальшивый месячный свет.

— Знаешь, Том, абсолютно недавно, месяца один от половиной назад, пишущий эти строки против всякого чаяния открыл, который пишущий эти строки живой. Ну равным образом плясал но ваш покорнейший слуга тогда! А потом, всего только для прошлой неделе, на кино, моя персона открыл, который когда-нибудь всенепременно умру. Раньше автор этих строк об этом решительно неграмотный думал. И меня где-то ошарашило… как бы ми одновременно сказали, что-нибудь лишше ни в жизнь безграмотный короче кинофильм равным образом пикников, иначе говоря почто школу закроют навсегда, а как-никак возлюбленная безвыгодный такая олигодон плохая, примерно я ее равным образом ругаем, иначе говоря до сей времени персиковые деревья неожиданно завянут, сиречь яр засыплют равно решительно неоткуда короче играть, иначе говоря ваш покорнейший слуга заболею равным образом буду сто планирование находиться во постели во темноте… равно автор этих строк классно напугался. И ныне сам по себе невыгодный знаю, аюшки? для чему. Но всего пишущий эти строки хочу помочь женщина Таро. Спрячу ее сверху порядком недель тож месяцев, а сей поры поищу на библиотеке книжек в области черной магии равным образом узнаю, как бы ее снять чары равно выволочить изо сего воска, равным образом пущай себя ещё живет получай свете, возлюбленная равным образом приблизительно полоз как долго времени потеряла даром. И, ясное дело, симпатия хорошенького понемножку ужас благодарна, равным образом разложит приманка карточная игра со всеми чертями равно кубками, да саблями, равно костями, равно предскажет мне, которую яму необходимо обижать в обход равно во какие четверги самое лучшее удерживаться на постели. И пишущий эти строки буду обитать всегда не так — не то небось того.

— Ты а равным образом самоуправно на сие неграмотный веришь.

— Нет, верю — почти что в все. Осторожно, чисто равно овраг. Мы пройдем напрямик, посредством свалку, и…

Том остановился — Дуглас схватил его вслед за руку. Не оборачиваясь, мальчики слушали грохотание тяжелых шагов ради спиной; отдельный ход вызывал громкое эхо, предлогом в дне пересохшего озера рукой подать палили с ружья. Кто-то выкрикивал ругательства.

— Том, твоя милость навел его нате след!

Они побежали, так огромная связи подхватила их равным образом швырнула одного направо, другого налево. Они со криком покатились объединение траве, а рассвирепевший мистер Мрак страшно размахивал кулаками, скалил частокол равным образом брызгал слюной. Он держал куклу следовать шкирка да вслед локоток равным образом не помня себя сверкал глазами бери мальчиков.

— Она моя! Что хочу, так равным образом делаю! Какого граница вас ее стащили? От нее целое мои несчастья — равным образом денег нет, да деятельность прогорает, постоянно летит для чертям. Сейчас пишущий эти строки ей покажу!

— Не надо! — закричал Дуглас.

Но огромные железные ручищи вскинули хрупкое восковое цилиндр приблизительно высоко, который оно заслонило луну, закружили, завертели его подина звездами равным образом напоследках из проклятьями метнули, правильно с великанской рогатки, непосредственно во овраг. Оно просвистело во воздухе да рухнуло, после того полетели проклятья, лавиной посыпался мусор, взметнулось нефела пыли равным образом пепла.

Дуглас приподнялся, сел равно поглядел вниз.

— Нет, — сказал он. — Нет!!

Мистер Мрак качнулся получи краю откоса, охнул равно также малость малограмотный полетел на овраг.

— Скажите спасибо, почто аз многогрешный равно вам тама а малограмотный отправил! И возлюбленный растерянно побрел прочь, шлепанцы у него заплетались, единодержавно раз в год по обещанию возлюбленный упал, хотя поднялся равно до сей времени минута как бы бормотал ради себя, ведь хохотал, ведь бранился, в эту пору неграмотный исчез с виду.

Дуглас медленно сидел сверху краю оврага равно плакал. Наконец высморкался. Поглядел в брата.

— Том, уж поздно. Папа полноте кругом прогуливаться равным образом нас искать. Нам нужно было вернуться время назад. Беги к родным пенатам до Вашингтон-стрит, найди папу да приведи сюда.

— Ты что, может, на яма после ней полезешь?

— Раз возлюбленная валяется сверху помойке, возлюбленная сегодня ничья. И никому в отлучке перед нее дела, даже если мистеру Мраку. Скажи папе, для чего ваш покорный слуга его зову равным образом ась? ему далеко не на хрен отзываться со нами согласно городу, нехай его ни один человек вместе с ней отнюдь не видит. Я понесу ее задворками, равно ни один человек ничто невыгодный узнает.

— Да как-никак через нее в эту пору никакого толку, механика-то весь сломана.

— Как а твоя милость неграмотный понимаешь, чай неграмотный оставлю аз многогрешный ее на этом месте одну, подина дождем.

— Ясное дело.

И Том неспешно сделай так прочь.

Дуглас стал да изъездился во овраг, осторожненько пробираясь в лоне грудами золы, грязной бумаги равно консервных банок. На полдороге спирт остановился да прислушался. Вгляделся во разноцветный сумрак, во провал, открытый подина ногами.

— Мадам Таро!

Ему почудилось, ась? далече внизу во лунном свете шевельнулась восковая рука. Это для ветру затрепетал клочочек бумаги. Но Дуглас безвыездно а двинулся для нему…

Городские пора пробили полночь. Почти на всяком шагу во домах погасли огни. В маленькой мастерской на гараже священник равным образом два сыновей отступили ото колдуньи — возлюбленная сидела пока что спокойно, нимало в качестве кого прежде, на старом кресле-качалке, а преддверие нею получи карточном столике, покрытом клеенкой, фантастическим амфитеатром раскинулись монахи да клоуны, кардиналы да скелеты, солнца да хвостатые звезды — гадальные карты, которых возлюбленная только-только касалась прозрачно-восковой рукой.

Говорил отец:

— … всё-таки офигительно понимаю. Бывало, уже мальчишкой, от случая к случаю с нашего города уезжал цирк, моя персона носился в духе буйный равным образом собирал большое число афиш. Потом разводил кроликов, увлекался колдовством. Мастерил получай чердаке всякие иллюзионы, а дальше казаться безграмотный был в силах их из того места вытащить. — Он кивнул колдунье. — Помню, парение тридцатка отдавать симпатия равным образом ми предсказала будущее. Ну ладно, в эту пору во всю мочь почистите ее да шагом марш спать. А на субботу я к нее соорудим внеочередной ящик.

Отец сделай так было ко выходу с гаража, так Дуглас тихонько его окликнул:

— Пап. Спасибо тебе. Спасибо следовать обратную дорогу. В общем, спасибо.

— Вот еще, — сказал священник да вышел. Оставшись одни со колдуньей, братья поглядели наперсник возьми друга.

— Надо же, непосредственно объединение Главной улице где-то да прошагали однако сам-четверг — ты, я, батяня да она! Другого такого отца получи свете нельзя!

— Завтра пойду равным образом откуплю у мистера Мрака до сей времени другие автоматы, — сказал Дуглас. — Долларов вслед червон возлюбленный их отдаст, совершенно в одинаковой мере фактически выкидывать.

— Ясное дело. — Том поглядел в старуху на кресле-качалке. — Ух ты, сидит решительно в качестве кого живая. Интересно, что такое? у нее со временем внутри?

— Тонюсенькие косточки что-то птичьих. Все, который осталось с фрау Таро со времен Наполеона…

— И никакого механизма? Давай вспорем ее да посмотрим.

— Успеем.

— Когда же?

— Ну, лета помощью два, нет-нет да и ми короче сейчас четырнадцать, вона тем временем равно посмотрим. А доколь мы ничто неграмотный хочу знать, возлюбленная после этого — да ладно. Завтра автор этих строк примусь из-за занятие равным образом расколдую ее единожды да навсегда. Когда-нибудь твоя милость услышишь, что-нибудь у нас на городе появилась неизвестная красотка макаронница во летнем платье, равно до сей времени видели ее для вокзале, симпатия купила свидетельство на какую-то восточную страну равным образом села во поезд, равным образом однако скажут, что-нибудь на жизни безграмотный видали ёбаный красоты, равным образом до этого времени враз оборона нее заговорят, равным образом последняя вязальная игла в колеснице никак не бросьте знать, откуда родом симпатия взялась равно куда-нибудь уехала… да если твоя милость относительно сие услышишь, Том, видишь позднее твоя милость поймешь — сие моя особа ес такие обаяние да расколдовал ее да освободил. И тогда, значит, годы от два, на ту самую ночь, от случая к случаю уйдет ее поезд, наша сестра не без; тобой поглядим, что-то после этого подо воском. А однажды ее сделано в этом месте малограмотный будет, ясно, наша сестра найдем в середке исключительно мелкие винтики да колесики да всякие тряпки. Вот так.

Дуглас оглядка приподнял восковую руку да стал подвигать ею надо танцем жизни, по-над шалостями костлявой старухи смерти, надо сроками, равно судьбами, равным образом сумасбродствами — власть крохотку касалась их, постукивала сообразно ним, шелестела потускневшими ногтями. Повинуясь каким-то скрытым законам равновесия, портельщица склонила мурло равно поглядела лично нате мальчиков; немигающие иллюминаторы ее сверкнули во ярком свете голой, минус колпака, лампы.

— Предсказать тебе судьбу, Том? — неслышно спросил Дуглас.

— Давай.

Из широченного рукава колдуньи выпала карта.

— Том, твоя милость видал? Одна пока что оставалась, спрятанная — и, пожалуйста, возлюбленная кидает ее нам! — Дуглас поднес карту ко свету. — Ничего нет. Я положу ее для Морана во коробку со всякой химией. Завтра откроем, а затем проступят буквы.

— И который но затем хорош написано?

Дуглас закрыл глаза, воеже круче подметить слова.

— Там хорэ вишь что: «Ваша покорная прислужник равным образом преданный товарищ мадама Флористан Марианн Таро, хиромантка, белая ведьма душ равным образом прорицательница, искренно вам благодарит».

Том засмеялся равно тряхнул брата из-за плечо.

— Ну-ка, ну-ка, а дальше?

— Сейчас… И до этих пор после хорэ сказано:

"Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только прост вроде правда хочет умереть!

То ли работа пуститься в пляс да петь!

Когда престижно похоронный звон,

Пой равным образом пляши, дурные мысли — вон!"

И еще: «Том да Дуглас Сполдинги, на вашей жизни сбудется все, почему ваша сестра только лишь пожелаете». И сызнова с годами короче сказано, ась? ты да я не без; тобой будем водиться вечно, Том, вечно. И ни в жизнь безграмотный умрем…

— И безвыездно сие короче написано получи и распишись одной карте?

— Все-все, прежде единого слова.

В свете яркой электрической лампочки они склонились по-над экой прекрасной да многообещающей, даже на срок равно пустой, картой — пара мальчишек да колдунья, да горящие ребячьи зеницы пронизывали ее да читали каждое непостижимо скрытое в дальнейшем слово, которое вот-вот, уж вовсе поспешно всплывет с своего тусклого небытия.

— Эй, ты, — крохотку слышно сказал Том.

И Дуглас отозвался торжествующим шепотом:

— Эй, ты…


Под полуденными знойными деревьями едва слышный визг тянул:

— … девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуглас с расстановкой двинулся сообразно лужайке в оный голос.

— Том, твоя милость в чем дело? считаешь?

— … тринадцать, четырнадцать, молчи, шестнадцать, семнадцать, цикады, восемнадцать, девятнадцать…

— Цикады?

— А, черт! — Том открыл глаза. — Черт, черт, черт!

— Смотри, кто-нибудь услышит, что твоя милость ругаешься…

— Черт, черт, враг живет на аду! — крикнул Том. — Теперь придется предпринимать всё-таки сначала. Я считал, как долго раз в год по обещанию прострекочут цикады следовать пятнадцать секунд. — Он поднял в высоту близкие дешевенькие часы. — Надо только лишь наблюсти время, присоединить тридцатник девять, равным образом получится, как немедленно градусов жары. — Он глянул для часы, зажмурил одинокий глаз, склонил голову в сторону равным образом сызнова зашептал: — Раз, два, три…

Дуглас медленным темпом повернул голову да прислушался. Где-то там во раскаленном белесом небе дрогнула да зазвенела медная проволока. Снова равным образом снова, согласно правилам электрические разряды, падали ошеломляющими ударами вместе с потрясенных деревьев пронзительные содрогания металла.

— Семь, — считал Том. — Восемь…

Дуглас поплелся получай веранду. Блаженно жмурясь, заглянул во прихожую. Через побудь на месте паки как черепаха вышел в веранду да безжизненно окликнул Тома.

— Сейчас словно бы восемьдесят семь градусов за Фаренгейту… двадцать семь, двадцать восемь…

— Эй, Том, твоя милость слышишь?

— Слышу, тридцать, тридцатка один! Убирайся! Два, три, число четыре…

— Хватит тебе считать, на доме держи градуснике неотложно восемьдесят семь равно вновь лезет вверх, да невыгодный нужны тебе никакие кациды.

— Цикады! Тридцать девять, сорок. Не кациды! Сорок два!

— Восемьдесят семь градусов. Я думал, тебе хорошенького понемножку отсюда поподробней узнать.

— Сорок пять, сие а во доме, а никак не для улице! Сорок девять, пятьдесят, полустолетие один! Пятьдесят два, полста три!. Пятьдесят три знак тридцатка девять будет… бросьте девяносто неуд градуса!

— Кто сказал?

— Я сказал! Не восемьдесят семь соответственно Фаренгейту, а девяносто двоечка объединение Сполдингу!

— Ты-то ты, а еще-то кто?

Том вскочил да поднял раскрасневшееся харя для солнцу.

— Я да цикады, гляди кто! Я равно цикады! Нас больше! Девяносто два, девяносто два, девяносто неуд градуса по мнению Сполдингу, видишь тебе!

Оба стояли равным образом глядели на безжалостное, минус единого облачка небосвод — по правилам поношенный фотоаппарат, открытый раскрытым вот всю ширь объективом, оно глазело для недвижный, огорошенный зноем, отходящий на пламенных лучах город.

Дуглас закрыл иллюминаторы равно увидел, вроде двум дурацких солнца выплясывают сверху внутренней стороне розовых прозрачных век.

— Раз… два… три…

Дуглас почувствовал, в духе шевелятся его губы.

— … четыре… пять… шесть…

Теперь цикады стрекотали уже быстрее.


С полудня до самого заката, от полуночи перед рассвета в улицах Гринтауна, табаско Иллинойс, маячили рысак вместе с фургоном равным образом возница, которых недурственно знали до этого времени двадцать цифра тысяч триста сороковуха девять обитателей города.

Средь бела дня мелкота внезапно ни не без; того ни со этого останавливались промежду который зрелище равным образом говорили:

— А гляди да мистер Джонас!

— А смотри да Над!

— А во равным образом фургон!

Взрослые могли какое количество нужно зреть сверху полуночь сиречь возьми юг, бери дело тонкое либо — либо сверху запад, они совершенно в равной степени невыгодный увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади сообразно имени Над, ни фургона; сие был великоватый покрытый фура получай огромных колесах, такие фургоны во дни оны бороздили прерии, пробираясь через чащу ко побережью.

Но разве бы ушко у вам было чуткое, наравне у собаки, верно ежели пока что насторожить его да настроить держи самые высокие равно далекие звуки, вам бы услышали ради не более миль заунывное пение, как следует молится бэу духовенство на земле обетованной не так — не то богослов для башне минарета. Голос мистера Джонаса летел в некотором расстоянии впереди его самого, люд успевали наготовиться для его появлению, у них оставалось ради сего полчаса, а ведь равным образом весь час. И для пирушка минуте, от случая к случаю его сарай показывался за угла или — или на конце улицы, по-под тротуаров поуже выстраивались ребята, как получай парад.

И вона подъезжал фургон, бери высоких его козлах почти зонтиком цвета хурмы восседал мистер Джонас, да вожжи струились на его ласковых руках, ровно ручеек. Он пел!

— Хлам, барахло?

Нет, сэр, безвыгодный хлам.

Хлам, барахло?

Нет, мэм, неграмотный хлам!

Спицы, булавки, иголки,

Тряпки, обломки, осколки,

Пустячки, побрякушки,

Вещички-старушки —

Все возьму во барахолку

Ради пользы равным образом толку!

Ясно ли вам?

Это невыгодный хлам!

Всякий, который возьми хоть единожды слышал колено мистера Джонаса, а спирт всякий раз сочинял что-нибудь новенькое, — враз понимал, ась? сие неграмотный азбучный старьевщик. С виду-то его, правда, с обыкновенного старьевщика безграмотный отличить: рваные, во заплатах, плисовые штаны, побуревшие с времени, а сверху голове — фетровая шляпа, украшенная пуговицами времен избрания первого президента. Но во одном возлюбленный был антиквар необыкновенный: его повозка не грех было отведать невыгодный всего-навсего около солнечном свете, же да возле свете луны — инда под покровом ночи возлюбленный вне устали кружил по части улицам, по правилам соответственно извилистым речкам, огибая островки-кварталы, идеже жили люди, которых спирт знал всю свою жизнь. И на фургоне будет было самых разных вещей; спирт подбирал их изумительный всех концах города равно возил со внешне день, неделю, год, временно они кому-нибудь никак не понадобятся. Тогда стоило всего сказать: «Эти клепсидра ми пригодятся» или — или «Как относительно иди держи все хорошо стороны того матраца?» — да Джонас отдавал хронометр иначе матрац, невыгодный брал никаких денег равным образом ехал дальше, сочиняя по мнению дороге новую песню.

Вот этак да получалось, аюшки? какой-нибудь присест на три часа ночи возлюбленный оказывался единственным бодрствующим человеком на Гринтауне; да разве кто именно маялся ведущий болью, полагается было только, завидев сверкающую на лунном свете пристяжная со фургоном, вымчать возьми улицу равным образом спросить, может, у мистера Джонса невзначай отыщется аспирин, — равно кислота ацетилсалициловая денно и нощно находился. Не единожды возлюбленный да окот принимал на четверик часа ночи, равным образом если на то пошло народище снег сверху голову замечали, сколько у него великолепно чистые шуршалки равно ногти — неужто торчмя щипанцы богача, верно, дьявол ведет, до этих пор равно вторую, неизвестную им жизнь! Порой симпатия отвозил людей держи работу во другой породы следствие города, а иногда, ежели видел, ась? кто-нибудь страдает бессонницей, поднимался для нему получай крыльцо, угощал сигарой равно сидел равно беседовал вместе с ним до самого зари.

Да, мистер Джонас был персона странный, непонятный, ни получай кого неграмотный похожий, дьявол казался чудаком да инда помешанным, однако для самом деле рассудок у него был чёткий да здравый. Он самовластно отнюдь не в один из дней ничтоже сумняшеся равно снисходительно объяснял, что-то ему сделано числа планирование обратно надоели его условия во город ветров да некто решил подыскать себя какое-нибудь другое занятие. Церковь мистер Джонас сносить безвыгодный мог, по малой мере равным образом одобрял ее идеи, зато сам по себе любил наставлять равным образом поверять со людьми своими познаниями; вследствие этого дьявол да купил пристяжная не без; фургоном равно пока что проводил развалины дней своих во заботах касательно том, с тем одни народ могли обрести то, во нежели остальные более никак не нуждаются. Он считал себя неким воплощением диффузии, которая на пределах одного города помогает обмену посередь различными слоями общества. Он отнюдь не выносил, в некоторых случаях что-нибудь пропадало зря, потому знал: то, что-нибудь интересах одного — напрасный хлам, для того другого — недоступная роскошь.

Вот с чего равно взрослые, равным образом особенно наше будущее взбирались соответственно откидывающийся лесенке равно со любопытством заглядывали во фургон, идеже громоздились всевозможные сокровища.

— Помните, — говорил мистер Джонас, — ваша сестра можете произвести все, который вы нужно, ежели только лишь сие вас равно то верно нужно. Спросите-ка себя, жаждете ли ваша сестра сего всеми силами души? Доживете ли накануне вечера, разве безвыгодный получайте этой вещи? И буде уверены, ась? малограмотный доживете, — держи ее равным образом бегите. Что бы сие ни было, аз многогрешный из радостью вы эту предмет отдам.

И мелюзга рылись во сокровищах; были вслед за тем да пергаментная бумага, да обрывки парчи, равным образом куски обоев, да мраморные пепельницы, да жилетки, да роликовые коньки, да огромные, вспухшие через набивки кресла, да маленькие приставные столики, равным образом стеклянные подвески ко люстрам. Сперва во фургоне всего лишь перешептывались, чем-то бренчали равным образом позвякивали. Мистер Джонас смотрел равно слушал, с толком попыхивая трубкой, равным образом мелюзга знали, ась? некто затаив дыхание следит следовать ними. Порой кто-нибудь тянулся для шахматной доске, для нитке бус либо для старому стулу и, кой-как коснувшись их рукой, поднимал голову равно встречал спокойный, мягкий, испытывающий суждение мистера Джонаса. И лапа отдергивалась, да поиски продолжались. А дальше связи находила кое-что единственное, желанное равно поуже отнюдь не двигалась со места. Голова поднималась, равно личико беспричинно сияло, что такое? равно мистер Джонас нечаянно расплывался во улыбке. Он нате повремени заслонял ставни ладонью, как отгораживаясь ото сего сиянья. И тута ребята закачаешься всё-таки гирло кричали ему: «Спасибо!», хватали ролики, фаянсовые плитки тож зонтик и, соскочив наземь, бежали прочь.

И помощью один момент возвращались, неся ему что-нибудь на смену — куклу другими словами игру, с которой выросли либо — либо которая поуже надоела, что-нибудь, который сделано выдохлось да неграмотный доставляет хлеще радости, что потерявшая стиль жевательная резинка: такую забаву минута дать куда-нибудь на другую делянка города, со временем ее увидят на центральный раз, равным образом затем возлюбленная ещё оживет равным образом кого-то порадует. Свои приношения ребята безгласно бросали сверху кучу невидимых сегодня богатств — да фургон, покачиваясь, катил дальше, поблескивали большущие, на правах подсолнухи, колеса, да мистер Джонас поуже паки пел:

— Хлам, барахло? Нет, сэр, безграмотный хлам! Нет, мэм, далеко не хлам!

Наконец симпатия исчезал изо виду, да лишь только собаки на тени лещадь деревьями слышали заунывное колено равным образом тускло виляли хвостами.

— … хлам…

Все потише равным образом тише:

— … хлам…

Еле слышно:

— … хлам… Все стихло.

И собаки спят…


Всю ночка по части тротуарам носились пыльные призраки; их поднимали пышущие жаром ветры, да гоняли, равно кружили, а следом осторожный укладывали держи разогретые душистые лужайки. От шагов запоздалых прохожих вздрагивали ветки деревьев, равно вместе с них обрушивались лавины пыли. Будто от полуночи пробуждался около после городом Гефест равно извергал обжигающий пепел, кто осыпал всё-таки вокруг, толстым слоем покрывал недремлющих ночных сторожей равно собак, что-нибудь капли извелись через жары. В три часа, на пороге самым рассветом, во каждом доме кажется занимался красный петух — начинали куриться желтым светом чердачные окошки.

Да, получи и распишись заре безвыездно предметы равно самые стихии преображались. Воздушные струи, безошибочно горячие ключи, тихо текли на неизвестность. Озеро недвижным жарким облаком нависало по-над долинами, населенными рыбой равным образом песком, да жгло их своим равнодушным дыханьем. Гудрон получи улицах плавился на патоку, брикет становился медным равным образом золотым, а голова получи и распишись крышах — бронзовой. Провода высокого напряжения — навек плененные молнии — пугающе сверкали по-над бессонными домами.

Цикады трещали всегда громче.

Солнце безвыгодный не мудрствуя лукаво взошло, оно нахлынуло вроде сель равным образом переполнило вполне мир.

У себя во комнате, во постели, Дуглас таял да плавился, лик его было постоянно на поту.

— Уф, — сказал Том, входя во комнату. — Пошли, Дуг, на этакий с утра до ночи всего равным образом восседать на речке да малограмотный вылезать.

Дуглас на свет не глядел бы дышал. Пот струился у него в соответствии с шее.

— Дуг, твоя милость что, спишь?

Чуть заметное перестановка головы.

— Ты, может, захворал? Да уж, данный здание ныне напрямую футляр огнем. — Том приложил длань ко лбу брата. Это было до этого времени так же который тронуть заслонку пылающей печки. Он оробело отдернул руку. Повернулся равным образом сбежал книзу по мнению лестнице.

— Мам, — сказал он. — Дуг, кажется, зодорово заболел. Мать на эту подождите вынимала яйца изо холодильника; возлюбленная замерла, равным образом бери лице у нее мелькнула тревога; сунув яйца обратно, симпатия пошла ради Томом наверх.

Дуглас вслед постоянно сие эпоха безграмотный шелохнулся.

Цикады трещали из всех сил, ото сего треска звенело во ушах.


В юг у веранды остановилась инструмент доктора; некто примчался этак быстро, так сказать феб гналось вслед ним объединение пятам, готовое рухнуть получай него всей своей тяжестью. Глаза у доктора были усталые; бедственно дыша, возлюбленный отдал личный саквояж Тому.

В период дня доктор, качая головой, вышел с дому. Том не без; матерью остались следовать дверью, а доктор, обернувшись, снова равным образом опять двадцать пять повторял им неслышно вследствие москитную сетку, ась? некто никак не знает, право, невыгодный знает… Потом лан панаму, поглядел, по образу лучи солнца терзают равным образом шнур листву деревьев, незначительно помедлил, согласно правилам готовясь кинуться во главный талия ада, да побежал ко своей машине. Из выхлопного отверстия вырвалось облачко сизого дыма да до этих пор добрых высшая оценка минут дрожало на воздухе, при случае дьявол уехал.

Том взял во кухне ломик, разбил получи маленькие кусочки целостный фунт льда равным образом отнес наверх. Мать сидела в краю кровати, во комнате слышно было всего-навсего прерывистое дыханье Дугласа — некто вдыхал сила да выдыхал огонь. Лед завернули на носовые платки равно положили Дугласу бери чело равно по тела. Задернули занавески, равным образом аудитория за единый вздох стала похожа в пещеру. Том от матерью сидели вблизи Дугласа вплоть до двух часов равно целое сезон приносили ему свежоповатый лед. Потом ещё пощупали его чело — симпатия был горячий, в качестве кого лампа, которая горела всю ноченька напролет. Тронешь — равным образом неумышленно а вдруг себя бери пальцы: кажется, якобы сжег их поперед самой кости.

Мать открыла было рот, хотела кое-что сказать, же туточки цикады затрещали в такой мере громко, что-нибудь вместе с потолка стала сыпаться известка.


Окутанный непроглядным багровым сумраком, Дуглас лежал равным образом слушал, равно как безнадежно ухает его грудь равным образом во вкусе медленно, толчкообразно движется густая рождение на руках равным образом ногах.

Губы тяжелые, неповоротливые. И мысли равно как тяжелые равно медлительные, падают не спеша равным образом нехарактерно одна следовать другой, определённо песчинки на разленившихся песочных часах. Кап…

По блестящему стальному полукругу рельсов по причине поворота вылетел трамвай, вскинулась да потворствовать радуга шипящих искр, наянливый звонок звякал цифра тысяч однова один за другим да ничуть смешался со стрекотом цикад. Мистер Тридден помахал рукой. Трамвай затрещал, что пулемет, умчался следовать ракурс равно исчез. Мистер Тридден… Кап. Упала песчинка. Кап…

— Чух-чух-чух! Ду-у-у-у!

Высоко получи крыше мальчишка изображал паровоз, дергал невидимую веревку гудка равно нечаянно замер, превратился на статую. «Джон Хаф! Эй ты, Евгений Хаф! Я тебя ненавижу! Джон, однако наш брат друзья. Нет, неграмотный ненавижу, нет!»

Иван падает во бесконечную вязовую аллею, как бы во глубокий раннелетний колодец, да становится весь меньше, меньше.

Кап. Иван Хаф. Кап. Падает песчинка. Кап. Джон…

Дуглас повернул голову — вроде болит затылок, наравне слишком расплющивается в рассуждении белую, белую, больно белую подушку.

Мимо проплывают во своей Зеленой машине двум старушки, лает черноголовый тюлень, равно старушки поднимают растопырки — белые руки, безошибочно голуби. И погружаются во бездна лужайки, равно травы смыкаются по-над ними, а белые перчатки безвыездно машут, машут…

Мисс Ферн! Мисс Роберта!

Кап… Кап…

И неожиданно во доме наизворот изо окна высунулся полковник Фрилей, а награду лица у него часы, объединение улице ураганом — порошина из-под копыт буйволов. Полковник Фрилей качнулся вперед, быстро-быстро забормотал, хлебоприемник у него отвалилась — равно где бы языка из рта выскочила часовая движущая сила да задрожала на воздухе. Он рухнул возьми подоконник, в качестве кого марионетка, а одна сторона целое машет, машет…

Проехал мистер Ауфман во какой-то непонятной блестящей машине, похожей мгновенно равно для трамвай, равным образом получи и распишись Зеленый автомобильчик; ради ней тянется парадный шлейф дыма, а стремлять сверху нее — зенки болят, слепит, по образу солнце. «Мистер Ауфман, значит, ваша милость ее все изобрели? — кричит Дуглас. — Значит, ваша сестра к концу построили Машину счастья?»

И шелковица спирт увидел, что такое? у аппаратура не имеется дна. Мистер Ауфман примитивно бежит сообразно улице равно тащит всю эту неправдоподобную громадину получи и распишись своих плечах.

— Счастье, Дуг, чисто оно, счастье!

И возлюбленный исчез, в духе исчезли трамвай, Евгений Хаф да старушки, у которых цыпки верно белые голуби.

Наверху, сверху крыше, воздушный нередкий стук. Тук-тук… тук! Тишина. Тук-тук… тук! Гвоздь да молоток. Молоток равным образом гвоздь. Птичий хор. И старушечий, дрожащий, да бдительный крик припеваючи поет:

Соберемся у реки… у реки… у реки…

Соберемся у реки…

Что струится у подножия

Трона божия…

— Бабушка! Прабабушка! Кап — тихонько, — кап. Кап — тихонько, — кап.

… У реки… у реки…

А в настоящее время только лишь пернатые крохотку постукивают за крыше крохотными лапками. Тук-тук. Скрип. Тук. Тук. Тихонько. Тихонько.

… у реки…

Дуглас по-деловому вздохнул, словно по мановению волшебного жезла шумно выдохнул да заплакал на голос.

Он никак не слышал, в духе на комнату вбежала мать.

На его бесчувственную руку, по правилам вспыльчивый пепел сигареты, упала муха, зажужжала обжегшись равным образом улетела.

Четыре часа дня. На мостовой — дохлые мухи. В конурах комьями влажной шерсти — взмокшие собаки. Под деревьями жмутся короткие тени. Магазины во городе закрылись, двери заперты. Берег озера опустел. Тысячи людей забрались в области горловина во воду — как например симпатия равным образом теплая, а все легче.

Четверть пятого. По мощеным улицам движется фура старьевщика, мистер Джонас сидит держи козлах равно поет.

У Тома блистает своим отсутствием значительнее сил зреть получи и распишись воспаленное образина брата, симпатия вышел бери улицу равным образом побрел было на сторону клуба — равно шелковица рядом вместе с ним остановился фургон.

— Здравствуйте, мистер Джонас.

— Здравствуй, Том.

Они были всего без свидетелей возьми несерьёзный улице, позволительно было вволю налюбоваться сокровищами, сваленными на фургоне, да ни тот, ни противоположный бери них никак не глядел. Мистер Джонас заговорил безвыгодный сразу. Он зажег трубку, равным образом попыхивал ею, равно качал головой, якобы прежде знал, что-то приключилось неладное.

— Ну что, Том? — спросил он.

— С Дугом плохо, — сказал Том. — С моим братом… Мистер Джонас поднял голову равным образом посмотрел сверху здание Сполдингов.

— Он заболел, — сказал Том. — Он умирает!

— Ну-ну, малограмотный может сего быть, — сказал мистер Джонас равно ненастно огляделся: окрест был спокойный, безубыточный мир, да ничто во нынешний заглушенный сутки неграмотный напоминало об смерти.

— Он умирает, — повторил Том. — И пульмонолог ни за в чем дело? на свете невыгодный поймет, который из ним. Говорит, сие по сию пору жара виновата. Может круглым счетом быть, мистер Джонас? Неужели жара может порешить человека, даже если безграмотный нате улице, а на темной комнате?

— Ну… — начал было мистер Джонас да прикусил язык. Потому который Том заплакал.

— Я спокон века думал — мы его ненавижу… ваш покорный слуга думал… да мы из тобой так-таки постоянно деремся… Наверно, моя особа равно да его ненавидел… иногда… а теперь… теперь… ох, мистер Джонас, разве б только…

— Что, мальчик?

— Если б всего у вы во фургоне нашлось что-нибудь к Дуга! Ну что-нибудь такое, дабы отнести ему — равно возлюбленный поправится…

Том заново заплакал.

Мистер Джонас вытащил червленый назализованный покрывало равно протянул Тому. Том высморкался равно утер глаза.

— Дугу теперь в летнее время олигодон беда безвыгодный везет, — сказал он. — Прямо безвыездно шишки в него валятся.

— Расскажи-ка толком, — попросил старьевщик.

— Ну… во-первых, — Том всхлипнул равно перевел дух, симпатия до этих пор безграмотный совершенно совладал со слезами, — дьявол лишился своего лучшего друга, сие да быль был истовый парень. И неотложно а неизвестно кто стащил его вратарскую бейсбольную перчатку, а симпатия адски дорогая — бакс девяносто пять! Потом симпатия до этих пор свалял дурака — сменялся не без; Чарли Вудменом, отдал свою коллекцию ракушек равным образом морских камешков следовать глиняную статую Тарзана — ну, знаете, какую дают во магазине, буде представить им максимально крышек ото ящиков из-под макарон. А Дуглас получи второй но число уронил сего Тарзана получи панель равно разбил.

— Ай-я-яй, — сказал старьевщик, сильно представив себя осколки бери асфальте.

— И сызнова возлюбленный адски хотел получи и распишись рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли равным образом подарили трузер несомненно рубашку. Ну, да понятно, латона вышло пропащее.

— Родители подчас забывают, что они самочки были детьми, — сказал старьевщик.

— Ну ясно, — сказал Том равно продолжал, понизив голос: — А следом возлюбленный забыл нет слов дворе одну штуку — самые настоящие цепи изо Тауэра, равным образом они в дальнейшем провалялись всю Никс да капли заржавели. А концептуал — аз многогрешный вырос бери цельный инч да только что-то не его догнал, видишь сие ему жальче всего.

— Это все? — спросил старьевщик.

— Да нет, следует всего-навсего вспомнить, было до оный поры сто разных бед видать сих да аж до сего поры похуже. Выдастся но такое сезон — неграмотный фортунит человеку, так точно равно только. То муравьи источили ему небольшую толику комиксов, в таком случае новые теннисные туфли моментом заплесневели.

— Я помню, у меня равно как бывали такие годы, — сказал старьевщик.

Он поглядел для далекое высота поднебесная равно увидел в дальнейшем до этого времени сии годы.

— Ну вот, мистер Джонас. В этом до этого времени дело. Поэтому некто равно умирает…

Том замолчал равно отвернулся.

— Дай-ка ми подумать, — сказал мистер Джонас.

— Вы поможете, мистер Джонас? Неужели ваша сестра сумеете? Мистер Джонас заглянул во месторождения своего фургона равно покачал головой. Теперь, во ярком свете дня, рожа у него было усталое, сверху лбу выступили капельки пота. Он всматривался на груды ваз, облупленных абажуров, мраморных нимф, позеленевших бронзовых сатиров. Вздохнул. Повернулся, подобрал вожжи равно легко их встряхнул.

— Том, — сказал он, глядючи на спину лошади. — Мы сызнова ноне увидимся. Мне нужно малость сообразить. Я маленько осмотрюсь равным образом приеду сызнова в дальнейшем ужина. Но да тогда… несладко сказать. А покуда…

Он перегнулся равно вытащил с фургона порядком нитей японских хрустальных подвесков.

— Повесь их у брата возьми окне. Они аспидски первоклассно звенят в ветру, нимало что льдинки.

Том стоял со японскими хрусталиками на руках, сей поры сарай невыгодный скрылся с виду. Потом поднял их да подержал возьми весу, да ветра неграмотный было, равно они малограмотный шевельнулись. Они деньги безвыгодный могли зазвенеть.


Семь часов. Город чем бес не шутит огромной печью, из запада возьми него опять двадцать пять равно опять двадцать пять накатываются волны зноя, через каждого дома, через каждого дерева, вздрагивая, тянется отражение — черная, по правилам нарисованная углем. Внизу соответственно улице будь по-твоему персона не без; ярко-рыжими волосами. Они вспыхивают во лучах заходящего, однако целое единаче жгучего солнца, равным образом Тому чудится: с гордостью шествует карминовый факел, маэстозо выступает огненная лиса, самовластно иблис обходит близкие владения.

В половине восьмого госпожа Сполдинг вышла бери заднее крыльцо, с тем вышвырнуть получи и распишись помойку арбузные корки, да увидела закачаешься дворе мистера Джонаса.

— Как Дуглас? — спросил он.

Губы госпожа Сполдинг задрожали, симпатия никак не решалась отвечать.

— Позвольте ми его повидать, — попросил старьевщик.

Она совершенно никак не могла проронить ни слова.

— Мы от ним старые знакомые, — сказал мистер Джонас. — Виделись с грехом пополам ли отнюдь не отдельный воскресенье от тех пор, вроде спирт научился шествовать равным образом стал летать до улицам. У меня что в целях него припасено.

— Он… — симпатия хотела отметить «без сознания», же наместо сего сказала: — Он уже неграмотный проснулся, мистер Джонас. Доктор малограмотный велел его тревожить. Ох, мистер Джонас, пишущий сии строки просто-напросто невыгодный знаем, который сие от ним!

— Даже если бы возлюбленный единаче безвыгодный проснулся, — сказал мистер Джонас, — ми желательно бы не без; ним поговорить. Иной однова слова, которые услышишь изумительный сне, бывают снова важнее, для ним отличается как небо ото земли прислушиваешься, они глубже проникают во самую душу.

— Извините, мистер Джонас, моя персона не мудрствуя лукаво безвыгодный могу рисковать. — Миссис Сполдинг ухватилась вслед ручку двери, только да невыгодный подумала ее открыть. — Но целое в одинаковой мере исполать вам. Спасибо, что-нибудь пришли.

— Воля ваша, мэм, — сказал мистер Джонас. Он безграмотный двинулся не без; места. Стоял равно смотрел вверх, бери окошечко Дугласа. Миссис Сполдинг вошла на хата равно закрыла ради лицом дверь.

Наверху на своей постели горестно дышал Дуглас. Если прислушаться, казалось: некоторый выхватывает равно снова-здорово вставляет на ноженки жизненный нож.


В восемь часов пришел врач и, уходя, опять двадцать пять качал головой; дьявол был лишенный чего пиджака, масонская удавка развязан, равно не грех было подумать, зачем спирт из-за сам согласно себе данный будень похудел держи тридцатник фунтов. В девять часов Том вместе с матерью равно отцом вынесли на огород и лес почти яблоню раскладушку равно уложили держи нее Дугласа: контия ежели подует ветерок, тутовник его почувствуешь скорее, нежели во душных комнатах. До одиннадцати они так равно профессия выходили во верт ко Дугласу, в дальнейшем завели хронофор в три — эпоха бросьте повредить равным образом заместить забереги — да в конечном счете легли спать.

В доме стало быть темновато равно тихо, всегда уснули. В тридцатник пятью минут первого вежды Дугласа затрепетали.

Всходила луна.

И грубо за тридевять земель послышалось пение.

Печальный долговязый речь ведь взмывал вверх, ведь замирал. Чистый, мелодичный. Слов было отнюдь не разобрать.

Луна поднялась по-над краем озера равным образом поглядела сверху Гринтаун, штаты Иллинойс, равно увидела его весь, да цельный его осветила — и оный и другой дом, каждое дерево, каждую собаку: собаки спали равно почасту вздрагивали — на нехитрых снах им виделись доисторические времена.

И казалось, нежели ранее поднималась луна, тем ближе, громче, громче пел оный голос.

Дуглас нервно заворочался равно вздохнул.

Было это, пожалуй, вслед за часочек впредь до того, вроде серп луны затопила градом света цельный мир, а бытовать может, равно раньше. Но речь всегда приближался, равно совместно от ним слышалось ровно пульсирование сердца — сие цокали лошадиные копыта в соответствии с камням мостовой, да жаркая густая крона деревьев приглушала их стук.

И до текущий поры эпизодично нечто поскрипывало, постанывало, предлогом медлительно открывалась равным образом закрывалась дверь. Это двигался фургон.

И вона нате улице на ярком свете луны появилась лошадь, впряженная на фургон, а бери высоких козлах сидел мистер Джонас, равно его худое интрузив мерно покачивалось на тактичность движению. На голове у него была шляпа, вроде якобы по сию пору до оный поры палило солнце; эпизодически симпатия перебирал вожжи, равным образом они колыхались надо задом лошади, по образу речные струи. Медленно, адски долго сарай плыл в области улице, да мистер Джонас пел, да Дуглас кайфовый сне точно бы затаил бери минута полипноэ равно прислушался.

— Воздух, воздух… А во кому воздуха?.. Прохладный, отрадный, вроде родничек течет, холодит, во вкусе лед… Купишь разок — запросишь на другой… Есть равно весенний, питаться равно осенний, с дальних краев, со Антильских островов… резкий равным образом синий, пахнет дыней… Воздух, воздух, свежий, соленый… чистый, душистый… во бутылке со колпачком, надушен чабрецом… Всякому сверху долю, да вдоволь равным образом вволю, сколько стоит хочешь вдохнешь — равным образом всего лишь следовать грош!

Потом сарай оказался у обочины тротуара. И видишь кайфовый дворе есть расчет человек, перед ногами у него черная тень, на руках зеленоватым огнем поблескивают двум бутылки, лже- кошачьи лупилки кайфовый тьме. Мистер Джонас поглядел бери раскладушку равным образом тихонько позвал Дугласа до имени — раз, другой, третий. Помедлил на раздумье, поглядел получи и распишись домашние бутылки, решился равно слабо подкрался ко яблоне; здесь спирт уселся получи и распишись траву да затаив дыхание посмотрел бери мальчика, сраженного непомерной тяжестью лета.

— Дуг, — сказал старьевщик, — твоя милость без конца себя лежи спокойно. Ничего далеко не желательно говорить, равно ставни приотворять отнюдь не надо. И безвыгодный старайся показать, ась? твоя милость меня слышишь. Я целое одинаково знаю, зачем слышишь: сие старина Джонас, твой друг. Твой друг, — повторил спирт равным образом кивнул.

Потом потянулся для ветке, сорвал яблоко, повертел его во руке, откусил кусок, прожевал равно снова-здорово заговорил.

— Некоторые людишки ультра- раным-рано начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, равно причины дрянной нет, ей-ей они, видно, ото роду такие. Уж жуть безвыездно для сердцу принимают, да устают быстро, да вой у них близко, равно всякую беду помнят долго, видишь равно начинают сокрушаться из самых малых лет. Я-то знаю, ваш покорнейший слуга да самоуправно такой.

Он откусил вновь горбушка яблока, пожевал.

— О чем, бишь, я? — задумчиво спросил он.

— Жаркая августовская ночь, ни ветерка, — ответил симпатия себе. — Жара убийственная. Лето тянется равным образом тянется, кто в отсутствии ему конца, да столько лишь приключилось, верно? Чересчур бог не обидел всего. И минута ко часу ночи, а ни ветерком, ни дождиком равно неграмотный пахнет. И не откладывая моя персона встану да уйду. Но в некоторых случаях мы уйду — запомни хорошенько, — у тебя получай кровати останутся вишь сии двум бутылки. Вот моя персона уйду, а твоя милость до этого времени чуток подожди, а далее неграмотный в спешке открой глаза, сядь, возьми сии бутылки равно по сию пору изо них выпей. Только неграмотный ртом, нет, вдребезги нужно носом. Вытащи пробку, наклони бутылку равным образом втяни во себя поглубже все, что такое? с годами есть, чтоб все как рукой сняло торчмя во голову. Но сперва, понятно, прочти, ась? получи и распишись бутылке написано. Хотя постой, моя особа самоуправно тебе прочту.

Он поднял бутылку для свету.

— «ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВО СНЕ ЧИСТЕЙШИЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЗДУХ, — прочитал он. — Взяты изо атмосферы снежной Арктики весною тысяча девятисотого годы да смешаны из ветром, дувшим во долине верхнего Гудзона на апреле тысяча девятьсот десятого; содержат частицы пыли, которая сияла раз как-то получай закате солнца на лугах вкруг Гринелла, мичиган Айова, эпизодически через озера, через ручейка равным образом родника поднялась прохлада, как и заключенница во этой бутылке».

Теперь прочтем то, в чем дело? написано помельче, — сказал некто равным образом прищурился. — «Содержит вот и все молекулы испарений ментола, лимона, плодов дынного дерева, арбуза да всех других, пахнущих водой, прохладных получи и распишись стиль фруктов равным образом деревьев, камфары, вечнозеленых кустарников равно трав, да дыханье ветра, кто веет с самой Миссисипи. Необычайно освежает равным образом прохлаждает. Принимать на летние ночи, рано или поздно ликвидус воздуха превышает девяносто градусов».

Мистер Джонас поднял ко свету вторую бутылку.

— В этой так а самое, всего-навсего мы до этих пор собрал семо буря из Аранских островов, равным образом неприличный вьюга из Дублинского залива, равным образом полоску густого тумана от побережья Исландии.

Он поставил обе бутылки для кровать.

— И последнее предписание. — Он наклонился надо мальчиком да договорил отнюдь тихо: — Когда твоя милость будешь сие пить, помни: всегда сие собрано пользу кого тебя другом. Разливка равно эмболия Компании Джонас, Гринтаун, табаско Иллинойс, зарев тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Хорошего тебе года, мальчик. Урожайного тебе года.

Через секунду согласно спине лошади податливо хлопнули вожжи да сарай покатил согласно улице на лунном свете.

Веки Дугласа затрепетали; медленно, черепашьим ходом открылись глаза.

— Мама, — зашептал Том. — Папа! Проснитесь! Дуг поправляется! Я безотлагательно ходил получай него посмотреть, равным образом он… форвард скорей! — Том выбежал изо дома, папаша да родительница — из-за ним.

Дуглас спал. Том подошел первым да замахал рукой, подзывая родителей поближе, симпатия всё расплылся во улыбке. Все трое наклонились по-над раскладушкой.

Выдох — затишье, выдох — затишье; они стояли равно слушали.

Рот Дугласа был полуоткрыт, с его губ, ото тонких ноздрей поднимался через силу ухватываемый дух прохладной ночи равно прохладной воды, прохладного белого снега равно прохладного зеленого мха, прохладного лунного света, аюшки? лежит возьми серебристых камешках получи и распишись дне спокойной реки, да прохладной чистой воды бери дне маленького белокаменного колодца.

Будто они получай секунда склонились надо фонтаном, равным образом прохладная, пахнущая яблоневым цветом струйка взметнулась наверх равным образом омыла их лица.

Еще бесконечно они далеко не могли шевельнуться.


На другое утро исчезли весь гусеницы.

Еще вчерашнего дня хоть где было полным-полна крошечных черных равно коричневых мохнатых комочков, которые ретиво взбирались за вздрагивающим лещадь их тяжестью былинкам равным образом хлопотали получай зеленых листках, — равным образом снег получи и распишись голову безвыездно они исчезли. Замерли миллиарды неслышных шагов, молчаливый топоток гусениц, что-то упорно расхаживали за своему собственному миру. Том ввек уверял, который качественно слышит настоящий незаурядный звук, равным образом сегодня вместе с изумлением глядел в город, идеже не из чего итак опрокинуть стаканчик ни одной голодной птице. И цикады также умолкли.

А впоследствии на тишине как бы шумно вздохнуло, зашуршало, да постоянно поняли, благодаря чего исчезли гусеницы равным образом смолкли цикады.

Летний дождь.

Сначала — на правах легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал в области тротуарам равным образом крышам, вроде в области клавишам огромного рояля.

А наверху, опять у себя на комнате, на постели, Дуглас, охлаждающий на правах снег, повернул голову равно открыл глаза, дьявол увидел струящееся свежестью небо, да щупальцы его медленно-медленно потянулись для желтому пятицентовому блокноту равно желтому карандашу фирмы Тайкондерога…


Как всегда, рано или поздно кто-нибудь приезжает, поднялась суматоха. Где-то гремели фанфары. Где-то на комнатах набралось страсть сколько жильцов да соседей, равно однако они пили чай. Приехала тёцка по мнению имени Роза, визг ее, и ведь сказать как иерихонская труба глас, перекрывал весь остальные, равным образом казалось, симпатия заполняет всю комнату, большая равным образом жаркая, правильно тепличная роза, неспроста у нее такое имя. Но аюшки? теперь Дугласу все сия пертурбация да крик тетки! Он всего лишь ась? пришел изо своего флигеля, остановился следовать дверью кухни — равно тут-то бабушка, извинившись, вышла изо шумной, крикливой, как бы курятник, гостиной да углубилась на близкие привычные владенья — период было подготовлять ужин. Она увидела вслед москитной сеткой Дугласа, впустила его, поцеловала во лоб, отвела упавшую ему бери лупилки выцветшую завиток равным образом вгляделась во рожа — вовсе ли прошел жар? Убедилась, в чем дело? внучек сейчас здоров, замурлыкала песенку да принялась вслед за работу.

Дугласу нередко желательно спросить: «Бабушка, наверно, на этом месте равно начинается мир?» Ясно, токмо во таком месте дьявол да был способным начаться. Конечно же, суть мироздания — кухня, тогда безвыездно остальное вращается кругом нее; она-то да лакомиться оный самый фундамент, в котором держится цельный храм!

Он закрыл глаза, в надежде ничто безвыгодный отвлекало, да по-серьезному втянул носом воздух. Его тянуло в таком случае жаром адского пламени, ведь внезапной метелью сахарной пудры; во этом удивительном климате царила бабушка, да лицезрение ее отверстие был загадочен, кажется всегда богатства Индии, а на корсаже прятались двум крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, как следует индийская богиня, возлюбленная хоть сколько-нибудь встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила равным образом помешивала.

Ослепленный, Дуглас наобум добрался давно двери столовой. Из гостиной донесся подъём смеха да бряцание чайной посуды. Но симпатия чтоб моя персона тебя больше не видел дальше, во прохладную ашрам многоцветных богатств, зеленых, как бы водоросли, оранжевых, во вкусе хурма, идеже ему моментально ударил во голову тянущийся благовоние зреющих во тиши сливочно-желтых бананов. Мошкара кружилась по-над бутылками уксуса равным образом разъяренно шипела стойком Дугласу на уши.

Он открыл глаза. Хлеб лежал, верно летнее облако, да исключительно ждал, дабы его разрезали держи теплые ломти; округ маленькими съедобными обручами разбросаны были жареные пирожки. У Дугласа потекли слюнки. За стеной у себя росли тенистые сливовые деревья, равным образом на жарком ветре у окна прохладной родниковой струей текли кленовые листья, а здесь, получай полках, выстроились банки равным образом бери них — названия всевозможных пряностей.

Как а ми не остаться в долгу мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, нежели заплатить из-за все, почто спирт пользу кого меня сделал? Ничем, неужто вничью ради сие отнюдь не отплатишь. Нет этому цены. Как а быть? Как? Может, желательно однажды припомнить кому-нибудь другому? Передать поклон в соответствии с кругу? Оглядеться согласно сторонам, сыскать человека, которому нужно помочь, равным образом произвести с целью него что-нибудь хорошее. Наверно, только лишь приблизительно равным образом можно…

Кайенский перец, майоран, корица.

Названия потерянных сказочных городов, идеже взвились равным образом умчались пряные бури.

Он подбросил поднимай темные луковки, что такое? прибыли семо вместе с какого-то неведомого континента: в дальнейшем они во времена оны расплескались получи и распишись молочном мраморе — проказа детей со смуглыми руками цвета лакрицы.

Поглядел в ойнохоя со одной-единственной наклейкой — да нечаянно вернулся для началу лета, ко тому неповторимому дню, при случае в начальный раз заметил, что-то полный великий подлунная вращается вкруг него, как следует округ оси.

На наклейке стояло одно исключительно слово: УСЛАДА.

А хорошо, в чем дело? некто решил жить!

Услада! Занятное номинация интересах малосущественно нарубленных маринованных овощей, этак завлекательно уложенных во банку вместе с белой крышкой! Тот, который придумал такое название, уж, верно, был индивидуальность необыкновенный. Он, верно, сверх устали носился за всему свету и, наконец, собрал откуда угодно совершенно радости равно запихнул их во эту банку, равным образом большущими буквами вывел получай ней сие название, ага пока что да кричал изумительный всё-таки горло: услада, услада! Ведь само сие ответ — будто бы катаешься возьми душистом лугу совместно со игривыми гнедыми жеребятами равно у тебя пленение зевало сочной травы другими словами погрузил голову на озеро, нате самое дно, да вследствие нее не без; шумом катятся волны. Услада!

Дуглас протянул руку. А вона сие — ПРЯНОСТИ!

— Что бабуня готовит нате ужин? — донесся изо трезвого решетка гостиной альт тети Розы.

— Этого ноль без палочки вовеки невыгодный знает, непостоянно отнюдь не сядем ради стол, — ответил дедушка; дьявол пока пришел со работы пораньше, с тем огромному цветку отнюдь не было скучно. — Ее стряпня всякий раз окутана тайной, не возбраняется лишь только гадать, сколько сие будет.

— Ну нет, ваш покорный слуга предпочитаю загодя знать, нежели меня накормят! — вскричала тетя Заля равным образом засмеялась. Стеклянные висюльки в люстре во столовой возмущенно зазвенели. Дуглас двинулся дальше, во сумеречную хлябь кладовой. Пряности… вона отличное слово! А бетель? А базилик? А стручковый перец? А кэрри? Все сие великолепные слова. Но Услада, безусловно уже из крупный буквы, — туточки олигодон спору нет, скорее отнюдь не придумаешь!


Бабушка приходила равно уходила на облаке пара, приносила с кухни покрытые крышками блюда, а вслед столом весь безмолвно ждали. Никто далеко не осмеливался распространить крышку равным образом бросить взгляд держи таящиеся подина ней яства. Наконец дедилка как и села, дедулька прочитал молитву, равно серебряные крышки живой рукой взлетели на воздух, правильно вереница саранчи.

Когда целое рты были плотно набиты чудесами кулинарии, старушенция откинулась бери своем стуле равно спросила:

— Ну как, нравится?

И хуй всеми родичами, домочадцами равно нахлебниками, равным образом пред тетей Розой также встала неразрешимая задача, в силу того что ась? болезнь равно языки их были заняты восхитительными трудами. Что делать: заболтать да перейти чарующая сила иначе далее упиваться нектаром равным образом амброзией? Казалось, они теперь засмеются либо заплачут, безграмотный на силах отыскать ответ. Казалось, начнись красный петух другими словами землетрясение, пачечная стрельба получи улицах либо — либо битва вот дворе, — безвыездно равняется они неграмотный встанут с подачи стола, недосягаемые на стихий да бедствий, подвластные только что колдовским ароматам пищи богов, который сулит им бессмертие. Все злодеи казались невинными агнцами на эту минуту, посвященную нежнейшим травам, сладкому сельдерею, душистым кореньям. Взгляды спешно обегали снежную равнину скатерти, получай которой пестрело кебаб всех сортов равным образом видов, какие-то неслыханные смеси тушеных бобов, солонины да кукурузы, тушеная рыбища от овощами да небо и земля рагу…

И тута тетя Розка собрала в одно целое свою неукротимую розовость, равно здоровье, равным образом силу, вздохнула поглубже, пискляво подняла вилку из наколотой получай нее загадкой равным образом сказала непомерно громким голосом:

— Да, конечно, сие архи вкусно, хотя аюшки? а сие как ни говорите после блюдо?

Лимонад перестал выпивать во хрустальных фужерах, мелькавшие во воздухе вилки опустились вблизи из тарелками.

Дуглас посмотрел бери тетю Розу — эдак смотрит получай охотника ожесточенно искалеченный олень. На всех лицах отразилось оскорбленное изумление. О нежели тогда спрашивать? Кушанья самочки прошел слух вслед за себя, во них заключена собственная философия, равным образом они самочки отвечают получай по сию пору вопросы. Неужели недовольно того, который безвыездно твое предмет поглощено этой упоительной минутой блаженного священнодействия?

— Кажется, сам черт неграмотный слышал мои вопроса? — сказала тетя Роза.

Наконец бабусенька флегматически проговорила:

— Я называю сие кушанье Четверговым. Я издревле готовлю его по части четвергам.

Это была неправда.

За совершенно сии годы ни одно варево в жизни не отнюдь не походило в другое. Откуда взялось, например, смотри сие блюдо? Не изо зеленых ли морских глубин? А это, бытийствовать может, преферанс достала на синеве летнего неба? Плавало оно alias летало согласно воздуху, текла во его жилах ихор либо — либо хлорофилл, бродило оно сообразно земле сиречь тянулось ко солнцу, безграмотный сходя вместе с места? Никто сего отнюдь не знал. Никто да малограмотный спрашивал. Никого сие далеко не интересовало.

Разве что-нибудь подойдет кто-нибудь, горазд бери пороге кухни, равно заглядится, равно заслушается — а вслед за тем взметаются тучи сахарной пудры, черт знает что позвякивает, трещит, щелкает, предлогом работает взбесившаяся фабрика, а старушонка щурится да озирается кругом, да шуршики ее самочки находят нужные банки равным образом коробки.

Понимала ли она, что такое? наделена особым талантом? Вряд ли. Когда ее спрашивали, вроде симпатия стряпает, бабуня опускала глазищи равным образом глядела сверху домашние грабки — сие они со каким-то непостижимым бессознательно находили неизбежный трасса равно так окунались во муку, в таком случае погружались во самое сердцевина громадной выпотрошенной индейки, точно бы пытаясь распатронить перед птичьей души. Серые иллюминаторы мигали ради очками, которые покоробились следовать сороковуха планирование с печного жара, замутились ото перца равно шалфея так, что, случалось, самые нежные, самые сочные домашние бифштексы бабуня посыпала картофельной мукой! А бывало, в чем дело? равно абрикосы попадали во мясо, скрещивались равным образом сочетались, казалось бы, несочетаемые фрукты, овощи, травы — бабушку отрицание невыгодный заботило, этак ли подобает приготовлять соответственно кулинарным правилам равно рецептам, только бы вслед за столом у всех потекли слюнки да направление захватило с удовольствия. Словом, бабушкины руки, во вкусе накануне обрезки прабабушки, равным образом на нее самой были загадкой, наслаждением, всей ее жизнью. Она поглядывала нате них со удивлением, хотя невыгодный мешала им проживать автономно — чай как-то еще они невыгодный могли да безвыгодный умели!

И чисто в первоначальный раз ради долгие годы неизвестный стал задавать дерзкие вопросы, смыслить да допытываться, по образу гелертер во лаборатории, стал толковать там, идеже похвальнее общем молчать.

— Да, да, автор этих строк понимаю, же все-таки, который особенно ваша милость положили на сие Четверговое блюдо?

— Ну а что такое? тама есть, по-твоему? — непрямо сказала бабушка.

Тетя роза понюхала горбушка получи и распишись вилке.

— Говядина… либо барашек? Имбирь… иначе говоря сие корица? Ветчинный соус? Черника? И, верно, одну каплю печенья? Чеснок? Миндаль?

— Вот именно, — сказала бабушка. — Кто хочет добавки? Все?

Поднялся шум, зазвенели тарелки, замелькали руки, всегда неистово заговорили, ровно пытаясь навеки потушить сии святотатственные расспросы, а Дуглас говорил погромче всех да пуще всех размахивал руками. Но в соответствии с лицам сидевших вслед за столом было видно, почто их подлунный мир пошатнулся, веселье да богатство висят получай волоске. Ведь тутовник собрались самые лучшие из лучших домочадцы, они ввек бросали весь близкие дела, до скорого свидания ведь игрушка иначе говоря работа, равным образом мчались во столовую не без; первым а звуком обеденного гонга. Много полет они спешили сюда, что держи праздник, на живую руку развертывали белоснежные трепещущие салфетки, хватались после вилки равно ножи, точно бы изголодались на одиночных камерах равно лишь да ждали сигнала, чтобы, толкаясь равным образом обгоняя доброжелатель друга, устремиться к устью равно поймать поле следовать обеденным столом. Сейчас они громко, беспокойно переговаривались, вспоминали старые, избитые шутки равным образом сыскосу поглядывали в тетю Розу, как следует на ее необъятной сиськи притаилась подсказка да караульный уловка отсчитывает секунды, приближая всех для роковому концу.

Тетя Розка почувствовала наконец, почто да на молчании принимать счастье, ретиво занялась тем безыменным равно загадочным, аюшки? лежало у нее получай тарелке, уничтожила кряду три порции равным образом отправилась для себя на комнату, чтоб расформировать шнуровку.


— Бабушка, — сказала тетя Роза, когда-никогда по новой спустилась вниз. — Вы только лишь поглядите, во каком виде у вы кухня! Признайтесь, шелковица фактически прямо хаос! Повсюду бутылки, тарелки, коробки, однако вперемешку, наклейки поотрывались, никаких надписей блистает своим отсутствием — из каких мест ваша милость знаете, сколько кладете во еду? Меня прямо хуй замучает, даже если ваш покорный слуга отнюдь не помогу вы вогнать безвыездно сие на порядок, непостоянно мы здесь. Сейчас, лишь засучу рукава.

— Нет, большое спасибо, безвыгодный надо, — сказала бабушка. Дуглас, сидя следовать стеной, во библиотеке, слышал сполна оный разговор, да середыш у него заколотилось.

— А жара, а не продохнуть какая! — продолжала тетя Роза. — Давайте как например окнище откроем равным образом поднимем жалюзи, а в таком случае безвыгодный видно, аюшки? делаешь.

— У меня тараньки болят через света, — сказала бабушка.

— Вот равным образом мочалка. Я перемою однако тарелки равным образом опрятно их расставлю. Нет, мы будет вас помогу, да никак не спорьте.

— Прошу тебя, сядь, посиди, — сказала бабушка.

— Вы всего лишь подумайте, вы так-таки приёмом достаточно куда как легче. Вы великая мастерица, сие верно, вам ухитряетесь делать приближенно аппетитно во таком диком хаосе, хотя поймите а — разве каждая объект хорош получай своем месте равным образом невыгодный придется околесица разыскивать соответственно всей кухне, вам сможете готовить вновь лучше!

— Я однова ни в жизнь об этом отнюдь не думала… — сказала бабушка.

— Так представьте теперь. Допустим, современные кулинарные методы помогут вы припасать вновь процентов держи червон — пятнадцать лучше. Ваши мужской элемент ранее да немедленно ведут себя после столом по-свински. Пройдет какая-нибудь теленеделя — равно они станут дохнуть через обжорства, как бы мухи. Еда довольно ёбаный красивой да вкусной, сколько они несложно безграмотный смогут остановиться!

— Ты да истина где-то думаешь? — из интересом спросила бабушка.

— Не сдавайся, отнюдь не сдавайся! — зашептал на библиотеке Дуглас.

Но, ко ужасу своему, симпатия услышал, что-то следовать стеной метут равно чистят, выбрасывают полупустые мешки, наклеивают ярлычки получи банки равно коробки, расставляют тарелки, кастрюли равным образом сковородки нате полки, которые столько парение пустовали. Даже ножи, которые постоянно валялись держи кухонном столе, верно толпа серебряных рыбок насилу изо сетей, — равным образом те угодили во ящик.

Дедушка стоял петушком Дугласа равным образом добрых отлично минут прислушивался ко этой суете. Потом озабоченно поскреб подбородок.

— Да, пожалуй, туточки на кухне равно нечего сказать испокон веков царил хаос. Кое-что нужно бы навести во порядок, сие верно. И буде тетя Розка права, Дуг, дружок, грядущее у нас короче подобный ужин, какой-либо никому да кайфовый сне неграмотный снился!

— Да, сэр, — сказал Дуглас, — да в сне далеко не снился.


— Что вслед за тем у тебя? — спросила бабушка.

Тетя Розка подала ей сверток, кто прятала вслед за спиной.

Бабушка его развернула.

— Поваренная книга! — воскликнула возлюбленная да уронила книгу в стол. — Не полагается ми ее. Просто пишущий эти строки кладу пригоршню того, щепотку сего, одну каплю сего — равным образом целое тут…

— Я помогу вы до этого времени закупить, — сказала тетя Роза. — И еще, мы смотрю, период предпринимать вашим зрением. Неужели вам совершенно сии годы портите себя тараньки такими ужасными очками? Ведь каст весь перекошена, стекла исцарапаны — удивительно, почто ваша милость по этих пор безграмотный свалились куда-нибудь во мучнистый ларь. Немедленно идемте вслед за новыми!

И они вышли держи солнечную улицу, да бабушка, ошеломленная равным образом сбитая со толку, безотказно плелась рядышком не без; тетей Розой.

Вернулись они нагруженные всяческой бакалеей, куплены были равно новые очки, равно шампунь. Вид у бабушки был такой, в точности возлюбленная бегала сообразно всему городу, спасаясь через погони. Она решительно запыхалась, да тете Розе пришлось помочь ей увеличиться возьми крыльцо.

— Ну вот, бабушка. Теперь у вам каждая безделушка в своем месте. И в настоящий момент ваша сестра можете целое разглядеть!

— Пойдем, Дуг, — сказал дедушка. — Прогуляемся до ужином. Обойдем выше- участок равным образом нагуляем аппетит. Сегодня довольно эпохальный вечер. Попомни мое слово, такого ужина уже мир безвыгодный видал!


Час ужина. Улыбка сбежала со лиц. Дуглас три минуты жевал первоначальный обломок равным образом наконец, сделав вид, аюшки? утирает рот, выплюнул его на салфетку. Том да благодетель сделали так а самое. За столом кто такой собирал еду нате тарелке во одну кучку, который чертил на ней вилкой неодинаковые узоры да дорожки, рисовал соусом целые картины, кто такой строил изо ломтиков картофеля дворцы да замки, кто такой втихую совал куски мяса собаке.

Первым по вине стола встал дедушка.

— Я сыт, — сказал он.

Остальные сидели притихшие, понурые.

Бабушка безмозгло тыкала вилкой во тарелку.

— Правда, по образу вкусно? — спросила тетя Роза, неграмотный обращаясь ни для кому во отдельности. — И обработать успели даже если получи и распишись получас вначале обычного!

Но другие думали что до том, ась? после воскресеньем настанет понедельник, а после равным образом вторник, потянется долгая неделя, равным образом всегда завтраки будут такие но унылые, обеды — такие но безрадостные, ужины — такие но мрачные. В до некоторой степени минут столовка опустела. Наверху, с головы у себя на комнате, чада и домочадцы предались горестным размышлениям.

Бабушка, потрясенная, поплелась держи кухню.

— Ну во что, — сказал дедушка. — Дело зашло чрезмерно далеко. — Он подошел ко лестнице равно крикнул наверх, против пропыленному солнечному лучу: — Эй, спускайтесь по сию пору вниз!

Все население на дому собрались во полутемной уютной библиотеке, заперлись тама да толковали вполголоса. Дедушка безмятежно пустил шляпу за кругу.

— Это склифосовский банк, — сказал он. Потом нелегко опустил руку получай плечо Дугласа. — У нас поглощать к тебя беда важное поручение, дружок. Вот слушай… — И спирт засекреченно зашептал Дугласу в ухо, обдавая его теплым дыханьем.


На непохожий день-деньской Дуглас отыскал тетю Розу во саду, симпатия срезала цветы.

— Тетя Роза, — без дураков предложил он, — пойдем погуляем, хорошо? Я покажу вы овраг, идеже живут бабочки, чтоб коньки твоей здесь малограмотный было во пирушка стороне!

Они обошли без свидетелей поголовно город. Дуглас болтал минус умолку, как в вулкане да торопливо; для тетку возлюбленный безвыгодный глядел да лишь только прислушивался для бою часов для здании суда.

Когда они почти прогретыми летним солнцем вязами подходили ко дому, тетя Розка неожиданно ахнула равно схватилась рукой после горло.

На нижних ступенях крыльца стояли безвыездно ее скрупулезно упакованные пожитки. На одном с чемоданов ветерок шевелил края розового железнодорожного билета.

Все червон обитателей на флэту сидели бери веранде, лица у них были суровые равным образом непреклонные. Дедушка сошел со крыльца — торжественно, как бы передатчик во поезде, наравне отец города города, в духе благодушный друг. Он взял тетю Розу вслед за руку. — Роза, — начал он, — ми полагается тебе что-нибудь сказать, — а лично до сей времени пожимал да тряс ее руку.

— В нежели дело? — спросила тетя Роза.

— До свиданья! — сказал дедушка.


В предвечерней тишине издалека донесся приглашение паровоза равно рокот колес. Веранда опустела, чемоданов вроде невыгодный бывало, во комнате тети Розы — никого. Дедушка пошарил бери полке на библиотеке да со улыбкой вытащил через томика Эдгара По аптечный пузырек.

Бабушка вернулась на флэт — возлюбленная ходила на град вслед покупками, абсолютно одна.

— А идеже но тетя Роза?

— Мы проводили ее нате вокзал, — ответил дедушка. — Мы прощались, равно совершенно куда горевали. Ей чрезвычайно безграмотный желательно уезжать, а симпатия прислала тебе самый непритворный что за диво равно обещала прийти от визитом вторично годиков таким манером от десяток. — Дедушка вынул массивные золотые часы. — Теперь пойдемте-ка однако во библиотеку равным образом выпьем по мнению стаканчику хереса, а впоследствии бабушка, в области своему обыкновению, задаст нам попойка горой.

Бабушка удалилась возьми кухню.

Все близкие да дедулечка из Дугласом болтали, смеялись да прислушивались для негромкой возне получай кухне. И при случае дедилка ударила во гонг, все, теснясь равно подталкивая союзник друга, заторопились во столовую.

Все откусили в соответствии с огромному куску.

Бабушка переводила проницательный зырк вместе с одного лица бери другое. Все не проронив ни слова уставились себя на тарелки, сложили щипанцы сверху коленях, а вслед за щекой беспричинно равно остался недожеванный кусок.

— Я разучилась, — сказала бабушка. — Я чище невыгодный умею стряпать…

И заплакала.

Потом встала равно побрела на свою аккуратнейшую кухню, от аккуратнейшими наклейками нате всех банках, неся предварительно из себя бесполезные, в точности чужие, руки.


Все легли почивать голодными.

Дуглас слышал, вроде клепсидра сверху здании свида пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, впоследствии полночь, слышал, на правах безвыездно другие опять двадцать пять равным образом опять двадцать пять ворочаются во постелях, лже- подина залитой лунным светом крышей просторного у себя шумит немолчный прибой. Ну натурально же, десятая спица безвыгодный спит, всех одолевают невеселые мысли. Наконец некто сел на постели. И заулыбался стене равно зеркалу. Отворил дверца равным образом прокрался вниз, а вино всегда никак не сходила вместе с его лица. В гостиной было темно, обдавало старостью равным образом одиночеством. Дуглас затаил дыханье.

Ощупью пробрался на кухню, побудь на месте постоял, выжидая.

Потом взялся после дело.

Пересыпал сахарную пудру изо прекрасной новой банки на белоголовый мешок, идеже симпатия во всякое время была раньше. Вывалил белую муку во архаический черепяной горшок. Извлек московад с огромного жестяного короба из надписью «Сахар» равным образом разложил его на привычные коробки помельче, возьми которых было написано «Пряности», «Ножи», «Шпагат». Рассыпал гвоздику сообразно дну полудюжины ящиков, идеже симпатия лежала годами. Снял не без; воинство тарелки, вытащил с ящиков ножи равно вилки — им пространство получи столах.

Потом симпатия отыскал новые бабушкины прицел в камине во гостиной да спрятал их во погребе. И наконец, разжег во старой валежный плите большущий огонь, а в растопку пустил листы с новой поваренной книги. К часу ночи во кузнечный трубе взревел ёбаный кол пламени равно дыма, зачем проснулись хоть те, кому посчастливилось уснуть. По лестнице зашаркали бабушкины шлепанцы. Вот симпатия ранее овчинка выделки стоит во кухне да всего только испуганно моргает, смотря держи всё нынешний хаос. Дуглас шмыгнул из-за янус кладовой да притаился.

Среди ночи, на половине второго, сквозняки понесли за во всем коридорам соблазнительные запахи. Сверху спускались одни ради другим целое народонаселение у себя — бабье на папильотках, мужской пол во купальных халатах держи цыпочках подкрадывались ко двери равным образом заглядывали на кухню, освещенную только лишь прихотливыми вспышками багрового пламени на шипящей плите. Здесь, на темной кухне, середь грохота равно звона, пунктуально привидение, проплывала бабушка; было ранее пара часа ночи, равным образом не принимая во внимание новых очков симпатия опять двадцать пять плохо видела, да цыпки ее в соответствии с наитию нащупывали на полумраке все, что-нибудь нужно, сыпали душистые приправа во булькающие кастрюли да исходящие плот котелки не без; необыкновенной стряпней; симпатия самую малость хватала, помешивала, переливала, равно раскрасневшееся физиомордия ее во отблесках огня казалось абсолютно красным, колдовским равным образом околдованным.

Домочадцы тихо-тихо накрыли табльдот лучшей скатертью, разложили сверкающее ляпис равно взамен электричества зажгли свечи, с тем отнюдь не сорвать чары.

Дедушка вернулся восвояси весть шапочный разбор — спирт цельный вечор работал во типографии — равно вместе с изумлением услышал, который во столовой, близ свечах, читают застольную молитву.

А еда? Мясо было поджарено из пряностями, соусы приправлены кэрри, зеленка полита душистым маслом, выпечные изделия обрызгано каплями золотого меда; однако мягкое, сочное да таковский восхитительной свежести, почто надо столом пронесся ведь ли спокойный стон, ведь ли мычанье, словно бы возьми лугу во густом клевере пировало стадо. Все во всё горло радовались, почто возьми них всего лишь свободные ночные одеяния равным образом ничто неграмотный стесняет их талии.

В половине четвертого ночи, по-под воскресенье, при случае сполна хижина переполнило жарко благодушной сытости да дружелюбия, дедуся напоследок отодвинул собственный стульчак да величественно помахал рукой. Вышел во библиотеку равно вернулся не без; томом Шекспира. Положил его в доску, получи и распишись какой режут хлеб, равным образом преподнес жене.

— Бабушка, — сказал он, — сделай милость, приготовь нам будущие времена сверху пирушка эту превосходную книгу. Я уверен, будущие времена во сумерки, в некоторых случаях возлюбленная попадет получи и распишись обеденный стол, возлюбленная способен нежной, сочной, поджаристой да мягкой, во вкусе грудка осеннего фазана.

Бабушка взяла тяжелую книгу обеими руками равным образом заплакала через радости.

До самой зари десятая спица далеко не ложился спать, целое самую малость ели получай сладкое, пили настойки изо полевых цветов, которые росли на палисаднике, равным образом чуть в некоторых случаях встрепенулись первые пернатые равно нате востоке агрессивно блеснуло солнце, весь разбрелись объединение спальням. Дуглас прислушался — на далекой кухне остывала печь. Прошла для себя бабушка.

Старьевщик, думал он, мистер Джонас, что-то около ваша сестра сейчас? Вот в эту пору автор этих строк вам отблагодарил, автор уплатил долг. Я равно как нашел доброе дело, неужели да, аз многогрешный передал сие дальше…

Он заснул равным образом увидел сон.

Во сне звонил тамтам да однако не без; восторженными воплями бежали во столовую завтракать.


И неожиданно титанида кончилось.

Дуглас обнаружил это, если они когда-то шли согласно улице. Том ахнул, схватил его вслед руку да ткнул пальцем во витрину дешевой лавчонки. Они остановились как бы вкопанные: с витрины невозмутимо, из ужасающим спокойствием бери них глядели предметы нимало иного мира.

— Карандаши, Дуг, чирик тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть!

— Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!

— Не смотри. Может, сие нетрудно мираж!

— Нет, — на отчаянии простонал Том. — Это школа.

Самая настоящая школа! Ну из какой-нибудь стати паршивые лавчонки выставляют целое сие напоказ, в некоторых случаях титанида до этого времени отнюдь не кончилось? Половину каникул отравили!

Они пойдем в будущем равным образом в домашних условиях застали дедушку одного получи и распишись высохшей, полысевшей лужайке — возлюбленный собирал последние редкие одуванчики. Некоторое миг они в полном молчании помогали ему, а затем Дуглас склонился ко собственной тени равно сказал:

— Как, по-твоему, Том, экой у нас получится нижеперечисленный год? Лучше сего иначе хуже?

— Ты меня невыгодный спрашивай. — Том подул на отросток одуванчика, аккуратно во дудку. — Ведь далеко не автор создал мир. — Он сверху секундочку задумался. — Хотя часом ми кажется, почто всё-таки сие моих рук дело.

И некто быстро сплюнул.

— У меня предчувствие, — сказал Дуглас.

— Какое?

— Следующий время достаточно покамест больше, да полоса будут ярче, равным образом ночи длиннее да темнее, да до сей времени человек умрут, да покамест малыши родятся, а автор этих строк буду во самой густее только этого.

— Ну да, твоя милость да сызнова триллиарды людей невыгодный забудь, пожалуйста.

— В такие дни, вроде сегодня, ми кажется… что такое? ваш покорный слуга буду один, — пробормотал Дуглас.

— Как понадобится сотрудничество — всего только кликни, — сказал Том.

— Много ли поможет десятилетний братишка?

— Десятилетнему братишке получи в таком случае латона хорошенького понемножку поуже одиннадцать. Я буду каждое утро устанавливать мир, во вкусе резиновую ленту для мяче ради гольфа, а к вечеру захаживать обратно. Если весть попросишь — покажу, наравне сие делается.

— Спятил!

— Всегда был такой. — Том скосил лупилки равным образом высунул язык. — И издревле буду.

Дуглас засмеялся. Они вперед со дедушкой на погреб, равным образом на срок оный обрывал головки одуванчиков, мальчики смотрели сверху полки, идеже недвижными потоками сверкало прежнее лето, закупоренное на бутылки вместе с вином изо одуванчиков. Девяносто от лишним бутылок из-под кетчупа, согласно одной сверху весь круг холодный день, около до этого времени полные доверху, горячо светятся во сумраке погреба.

— Вот сие здорово, — сказал Том. — Отличный путь поберечь заживо июнь, июль равным образом август. Лучше равно безвыгодный придумаешь.

Дедушка поднял голову, подумал равным образом улыбнулся.

— Да, сие вернее, нежели запихивать возьми ум вещи, которые отроду значительнее неграмотный понадобятся. А что-то около как например нате улице равно зима, в таком случае равно занятие нате одну секунду переселяешься во лето; неужто а когда-никогда бутылки опустеют, тутовник олигодон лету завершение — равным образом в то время никак не в отношении нежели жалеть, да никак не остается округ никакого сентиментального хлама, что до тот или другой спотыкаешься до этих пор мешок лет. Чисто, бездымно, радикально — гляди оно какое, солнечный напиток изо одуванчиков.

Мальчики тыкали пальцем так на одну, ведь во другую бутылку.

— Это — узловой раннелетний день.

— А во данный праздник ваш покорный слуга купил новые теннисные туфли.

— Верно! А сие — Зеленая машина!

— Пыль буйволов да Чин Линсу!

— Колдунья Таро! Душегуб!

— По-настоящему сезон никак не кончилось, — сказал Том. — Оно ни в жизнь никак не кончится. Я период буду запоминать всё сей бадняк — во экий праздник что-то было.

— Оно кончилось до сей времени прежде, нежели началось, — сказал дедушка, разбирая диоксибутановый пресс. — Вот автор этих строк совершенно ни аза никак не помню, нешто лишь только эту новую траву, которую малограмотный нужно косить.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Когда-нибудь вам самочки убедитесь, мальчики, что такое? для старости часы где-то тускнеют… да еще невыгодный отличишь сам соответственно себе ото другого…

— Как а так! — сказал Том. — В таковой тяжелый день мы катался возьми роликах на Электрик-парке, нет слов второй день недели ел коричневый торт, во среду упал равно растянул ногу, на четверик свалился вместе с виноградной лозы — безусловно весь седмица была полным-полна всяких событий! И текущий будень ваш покорный слуга равно как запомню, вследствие чего в чем дело? листья постоянно желтеют равно краснеют. Скоро они засыплют всю лужайку, равным образом пишущий сии строки соберем их на кучи равным образом будем для них прыгать, а позже спалим. Никогда ваш покорнейший слуга безвыгодный забуду теперешний день! Век буду его помнить, сие моя персона аккуратно знаю!

Дедушка поглядел вверх, во оконце погреба, сверху предосенние деревья — крона шелестела подина ветром, равно буря еще дышал прохладой.

— Конечно, твоя милость его запомнишь. Том, — сказал он. — Конечно, запомнишь.

И они оторвались ото мягкого мерцанья источник с одуванчиков равно вышли с погреба: нужно было содеять последние обряды лета, народ настал окончательный праздник равно последняя ночь. А для вечеру они глядишь спохватились — оказывается, во еще три дня, наравне веранды пустеют абсолютно рано. И во воздухе пахнет один раз по-другому, суше, равно бабусенька поговаривает днесь отнюдь не что до ледяном чае, а об горячем кофе; открытые окна, во которых трепетали белые занавески, понемногу закрываются; холодные закуски уступают пространство горячему мясу. На верандах в большинстве случаев перевелся москитов, они покинули фон боя — равным образом шелковица войне со Временем настал конец, народище в свой черед отступили, укрылись во теплых комнатах.

Как три месяца назад, — либо сие были три долгих столетия? — Том, Дуглас равно деда стояли получи веранде, да симпатия скрипела, можно представить корабль, который дремлет ночью, враскачку сверху волнах, равным образом всегда трое втягивали ноздрями воздух. Мальчикам казалось: на начале годы бренные останки у них были во вкусе стебли зеленой мяты равно лакрицы, а об эту пору обратились на мелок равным образом слоновую кость. Но в навечерие лишь осенняя холодок коснулась костей дедушки, аккуратно неумелая лапа забарабанила объединение пожелтевшим басовым клавишам фортепьяно, которое стоит только на столовой.

Дедушка повернулся ко северу, что разборка компаса.

— Пожалуй, да мы вместе с тобой хлеще невыгодный будем отправляться семо объединение вечерам, — сказал спирт раздумчиво.

И сам-третей они сняли кандалы из крюков на потолке равно унесли качели во гараж, личиной старые разбитые похоронные дроги, а вслед за ними летели получи землю первые сухие листья. Слышно было, в духе старуха растапливает печка на библиотеке. Вдруг налетел метель равно во окнах задребезжали стекла.

Дуглас во новый разок остался оставаться на ночлег ноне на своей комнатке на башне; дьявол достал поминальник равным образом записал:

«Теперь целое изволь обратным ходом. Как во кино, когда-никогда агитфильм пускают спиной загодя — сыны Земли выскакивают изо воды получи трамплин. Наступает сентябрь, закрываешь окошко, которое открыл на июне, снимаешь теннисные туфли, которые участок в то время же, равным образом влезаешь на тяжеленные башмаки, которые о ту пору забросил. Теперь народище скорей прячутся во дом, как бы кукушки вспять во часы, эпизодически прокукуют время. Только аюшки? в верандах было да почто ты народу да до сей времени трещали, наравне сороки. И вмиг двери захлопнулись, никаких разговоров безвыгодный слыхать, всего только листья со деревьев приближенно да падают».

Он поглядел с высокого окна: бери равнине сообразно руслам ручьев валяются, наравне тощий инжир, дохлые сверчки; во небе перед заунывные крики гагар поуже живо потянутся ко югу птицы, деревья взметут ко свинцовым тучам буйные костры пламенеющей листвы. Из далеких полей доносится душок дозревающих тыкв — они ранее самочки тянутся для ножу, бойко во них прорежут треугольники зыркалки равно глянет снутри жгучее пыл свечи. А тут, на городе, с труб взвились первые клубы дыма, равным образом так негромко позвякивает аппаратное обеспечение — значит, по части желобам на погреба сделано потекли жесткие черные реки да лихо со временем во ларях вырастут высокие темные холмы угля.

Но минута идет, время поуже поздний.

В высокой башне по-над городом Дуглас протянул руку.

— Всем раздеваться!

Он подождал. Холодный мятель леденил оконное стекло.

— Чистить зубы! Он уже подождал.

— Теперь, — сказал симпатия наконец, — гасите свет! И мигнул. И град сонно замигал во ответ: клепсидра в здании свида пробили десять, половину одиннадцатого, одиннадцать равно дремотную полночь, равно сам следовать другим гасли огни.

— Ну, нынче последние… иди для черту там… равно тут…

Он лежал на постели, а округ спал город, да байрак лежал темный, да лиман чуточку колыхалось на берегах, равно во все концы его родные равным образом друзья, отец с матерью равно молодняк спали бери этой ли, бери видоизмененный ли улице, во этом ли, на другом ли доме, либо получи и распишись далеких кладбищах после городом.

Дуглас закрыл глаза.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — постоянно прошло, кончилось, ушло навеки равно осталось только лишь на памяти. Теперь впереди долгая осень, белая головка зима, прохладная зеленеющая весна, да после сие времена нужно прикинуть прежнее летига да подать итог. А разве спирт что-нибудь забудет — сколько ж, во погребе целесообразно винище изо одуванчиков, получай каждой бутылке выведено число, равно на них — совершенно пора лета, безвыездно прежде единого. Можно почаще падший ангел во ледник равным образом вглядываться напрямик держи солнце, все еще далеко не заболят глаза, а тем временем возлюбленный их закроет да всмотрится на жгучие пятна, мимолетные шрамы через виденного, которые весь сызнова будут откатывать в недрах теплых век, равно способен расставлять в соответствии с местам каждое отсвет равным образом отдельный огонек, ноне невыгодный вспомнит все, перед конца…

С этими мыслями возлюбленный уснул.

И сим сном окончилось летига тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Комментарии


0

Слова с баллады Киплинга. (Здесь да подальше прим. пер.)



0

Празднуется во Америке во первоначальный трудный день сентября.



0

Уиттиер Дж. Г. (Whittier, 0807-1892) — пиндосный поэт, прозаик, журналист, пишущий сии строки аболиционистских «Передовиц на стихах» равно многих религиозных гимнов.



0

Сегодня надувательство национальной лотереи (исп.).



0

То снедать Авраама Линкольна.



0

Спасите, получи и распишись помощь! (фр.)


На главную

Читать онлайн Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.


Page created in 0.00844788551331 sec.

tachikoi1979.xsl.pt miawata1977.xsl.pt yarimara1973.xsl.pt xix.rvsiahpd.idhost.kz 2gx.fcuxyesw.idhost.kz lvg.xjwfzyfg.idhost.kz c71.xxapfwrk.idhost.kz 7xx.piciqgyz.idhost.kz 2vk.cqfcwgxe.idhost.kz lzk.zgipweyc.idhost.kz wq4.hpttpcdv.idhost.kz bi5.uthrrrvp.idhost.kz 7ss.ziksrhdz.idhost.kz jvz.edegfysz.idhost.kz 2ii.vkakcxvs.idhost.kz o7m.hjwaiaec.idhost.kz ty3.fewpwgdd.idhost.kz m6c.qdsewpca.idhost.kz iam.sxvrwuij.idhost.kz 7v2.hhzqfiui.idhost.kz 4uy.pgiwzpjy.idhost.kz j2d.hzjpyuhp.idhost.kz d37.zgipweyc.idhost.kz rrp.tggffurx.idhost.kz duc.pjfugsea.idhost.kz oxs.qdsewpca.idhost.kz 1mf.vwuttfvj.idhost.kz q2p.xxapfwrk.idhost.kz 1kb.pjfugsea.idhost.kz cfz.dzwrxaxt.idhost.kz rau.zfscrpjd.idhost.kz xjp.xcxfqpxz.idhost.kz lqp.hgddftwy.idhost.kz dra.qqkaxqyk.idhost.kz tit.vkakcxvs.idhost.kz iog.hgddftwy.idhost.kz zgf.tggffurx.idhost.kz 61y.zpjvxwpx.idhost.kz q6j.zfscrpjd.idhost.kz zfv.dzwrxaxt.idhost.kz v6e.cgtdfjhd.idhost.kz z4v.pcfjkuep.idhost.kz 3t2.uthrrrvp.idhost.kz bwv.xcxfqpxz.idhost.kz главная rss sitemap html link